Язычница

Девушке безумно хочется закричать, опрокинуть фарфоровые статуэтки, разбить окно, начистить лицо своему жениху за то, что не отказывается от неё, за то, что смеет портить ей жизнь одним своим существованием. И если бы у неё была такая возможность, она бы, пожалуй, это сделала. Ветта обязательно кинулась бы что-нибудь ломать, если бы только служанки не пытались сделать из неё «приличную барышню», как сказала бы матушка, если бы только была в Дараре — сначала княжну отправили в некоторое подобие бани, только вот и там ей не дали побыть хоть немного одной, её вымыли, намазали розовым маслом (пахло оно, как девушке казалось, слишком сильно), вычистили грязь из-под ногтей на руках и на ногах, вымыли каким-то странным мылом Ветте волосы, расчесали их и перевязали шёлковой лентой, а после принялись одевать. Одежда в Альджамале была яркой. Куда более яркой, пожалуй, чем на Леафарнаре — платья были всех цветов радуги, жёлтого, небесно-голубого или красного… Ветта видела даже платья серебристого или золотистого цветов, впрочем, это больше понравилось бы Евдокии. Ткани здесь были куда мягче, чем дома, и куда более скользкими. И это княжне совершенно не нравится. Одежда кажется ей настолько неудобной, что девушке хочется из неё выскользнуть. Выскользнуть из рук приставленных к ней служанок и выбежать за пределы Дарара — куда-нибудь, хоть в пустыню, где Ветта неминуемо погибнет. Погибнуть, но сбежать.

Девушка чувствует себя такой одинокой, такой маленькой и ничтожной, что ей хочется выместить на ком-то свою злость. И совершенно неважно, как это будет выглядеть со стороны. Ветте жутко хочется заплакать. Заплакать от горя, от разочарования и боли. Заплакать потому, что небо на Альджамале было совсем другое, что солнце обжигало, а рядом не было ни одного дорогого девушке человека. Заплакать потому, что никто из Изидор сейчас не сможет её понять. Потому что никто из их проклятых слуг не может её понять — они считают, должно быть, что она должна быть счастлива от одной мысли, что наследный князь Изидор станет её мужем. Они-то привыкли к Альджамалу, привыкли к князьям Изидор, для них этот уровень был столь же родным, как для Ветты — Леафарнар. Для них эти пески, этот горячий воздух, эти благовония почти то же самое, что для княжны — хвойный лес, снега и мёд.

Нельзя плакать. Нельзя, если Ветта собирается когда-нибудь стать великой княгиней. Нельзя, если она ещё помнит о своём отце. Нельзя, если у Ветты есть хоть какая-нибудь гордость — а уж она у княжны есть, это точно, матушка никак не могла усмирить её. И девушка молчит, не говорит ни слова, потому что чувствует, что вот-вот разрыдается, если скажет хоть что-нибудь. Даже если это «что-нибудь» весьма незначащее, весьма простое и обычное в данной ситуации. Проблема ещё в том, что Ветта совершенно не понимает, что является обычным для её ситуации. Должно быть, слёзы могли бы помочь ей. Снять тяжесть с её души. Мерод обычно плакала, если что-то её расстраивало или обижало. Мерод обычно плакала — в любой ситуации, которая не была для неё выгодной. И, пожалуй, самый простой выход сейчас для княжны — разреветься, уткнуться носом в одну из вышитых подушек и заплакать.

Но глаза у Ветты всё ещё остаются сухими.

Служанки суетятся вокруг княжны. Одну из них, кажется, зовут Айше. По росту она едва достаёт Ветте до плеча, чёрненькая, смуглая, торопливая. Она кажется княжне даже забавной. Другая служанка командует ей, распоряжается. Внешне они очень похожи, впрочем, пожалуй, для Ветты все люди с Альджамала похожи, как, наверное, для альджамальцев похожи все жители Леафарнара.

О, Леафарнар! Как же счастливы были сейчас Евдокия и Лукерья, пусть совершенно этого не понимали! Они даже представить себе не могли, как было хорошо там — дома, у тёплого очага, рядом с братьями и нянькой, что пекла просто восхитительные кулебяки! Ветта всё отдала бы, чтобы оказаться там… Впрочем, несмотря на то, что она уже больше трёх дней не ела ничего серьёзнее сладостей, принесённых Нарциссом, Ветта не чувствовала себя голодной. Это было немного странно — на Леафарнаре певнской княжне всегда жутко хотелось есть. Всегда. Она могла съесть три-четыре тарелки супа, котлету, варёную репу, нянин пирог, запить это огромным количеством молока — и всё равно оставалась голодной. А тут… Возможно, всё дело было в жаре. Да, Ветта не уставала твердить себе под нос, что всё дело в проклятой жаре, что она просто едва может привыкнуть к этому яркому солнцу и горячему воздуху — это куда проще признать, чем то, что просто магическая сущность Ветты несовместима с Альджамалом, куда проще признать, чем то, что крылья постоянно болят и чешутся (невыносимо чешутся, будто бы только начали расти). У Ветты крылья начали расти, когда ей было пять. Считалось, что это произошло довольно рано — у Милвена крылья появились только тогда, когда ему было двенадцать, а у Евдокии и Лукерьи, когда им было по десять. У Ветты же крылья выросли очень рано.