Положить на гравитацию

Гарри усмехается, но в его взгляде вся серьезность мира.

— Знаю, — говорит он. — Это дофамин.

— Нет, — Гермиона обнимает его за шею, дыша беспокойно и быстро и чувствуя, что вот-вот, и она взорвется. Когда она закрывает глаза, на обратной стороне век горит весь спектр цветов. — Это — охренеть просто!

Гермиона упирается затылком в потолок, сцепляя зубы. Она чувствует, как секреция течет по внутренней стороне бедра, как каплями срывается куда-то вниз — на тот самый пол, который давно перестал казаться таковым. Гарри почти не дышит, его руки не знают, на чем остановиться: пальцы то путаются в лобковых волосах, то поднимаются к высоко вздымающейся груди Гермионы, чтобы смять и потянуть за соски. Подушечка большого пальца обводит натертую частыми щипками ареолу, губы опускаются легонько прихватить, а язык оглаживает горошину круговым движением.

Головка члена набухает внутри Гермионы, она слышит, что вдохи Гарри становятся глубже, и содрогается, сжимая его внутри.

— Гермиона.

Гер-ми-о-на.

Тягучий хрип-стон, с которым Гарри кончает вслед за ней, опустошенной, дрожащей от оргазменной судороги, прокатившейся по всему телу.

Пахнет мужским потом.

Пахнет мятой и совсем немного — ликером.

Гермиона почти не удивляется, когда к ней возвращается чувство тяжести, влекущей обратно вниз. Они возвращаются в объятия гравитации.

— Кажется, я раздавил очки, — замечает Гарри со смешком, когда они резко валятся на кровать, деревянный каркас стонет под их общим весом и прогибается на несколько дюймов. — У меня ментальная магия, и вот в такие моменты я называю ее бесполезной. Хотя это действительно мощный инструмент. В умелых руках.

Гермиона закатывает глаза, откидываясь на смятое одеяло. Кожа покрывается мурашками, но это не имеет совершенно никакого значения в сравнении с теплом, растекающимся по всему телу. Ощущением острой невыносимой свободы, от которой кружится голова.

— Все еще думаешь, будто ты избранный? — спрашивает она с легкой насмешкой.

— Да как сказать, — пожимает плечами Гарри. Его взгляд становится отстраненным, хотя на губах и играет неуверенная улыбка.

— А что же тогда думаешь? — Гермиона приподнимается на локте, оправляя задравшуюся майку и вытаскивая из-под нее цепочку с больно впившимся в солнечное сплетение чипом.

Гарри смотрит на нее. Долго, практически не моргая, и что-то в его беспечности меняется так резко, что Гермиона понимает: беспечности не было.

Был мальчишка с щедрым сердцем, которому однажды не посчастливилось быть брошенным. Но который всегда знал: настанет день, когда вернуться на намеченный путь будет нужно не столько тем, ради кого он старался, сколько ему самому.

Гарри шепчет, почти не разжимая губ. Будто, скажи он это громче, изменился бы смысл:

— Я думаю, ты — хороший человек, Гермиона Грейнджер.

А потом Поттер сияет своей излюбленной насмешливой улыбкой и, прежде чем Гермиона успевает что-то саркастически добавить, касается пальцем ее виска.

— Не порть момент, а? — Гарри вздыхает, устало и с легкой нежной грустью. Гермиона не успевает понять, просто не ожидает от него подобной подставы, наверное. — Мне его всю жизнь вспоминать, между прочим. А всю жизнь — это охереть как долго. Обливейт.

Гермиона спит крепким здоровым сном впервые за последние дни.

На ее чипе медленно проступает алая метка лицензии.