Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Саймон Иллиан вступает в должность шефа Имперской СБ, но вместе с должностью получает от предшественника непростое наследство. Это проблемы, враги и сотрудники. И одно иногда сложно отличить от другого.
Добавить в моё избранное
220 мин, 41 сек 17144
По всему зданию СБ медленно расползалась тишина, только гудели на пределе слышимости вентиляторы, прогоняя воздух по замкнутому циклу — или это шумело у Саймона в ушах? Не важно. Когда выныриваешь с глубины, всегда закладывает уши, а он сейчас нырял все глубже в безбрежный, опасный океан информации, и идеальное решение расплывчато маячило у него перед глазами, как затонувший корабль сквозь толщу воды, когда, кажется, стоит протянуть руку и коснуться, но расстояние обманывает, и надо уходить глубже, глубже…
— Капитан! — пробилось сквозь звон в ушах. Настоящий звон, как отметил Саймон с удивлением и раздражением от неожиданной помехи. Сказал же, до утра не беспокоить, кроме чрезвычайных обстоятельств, а раз комм не взорвался ворохом тревожных сообщений, то ничего такого не случилось.
— Занят, позже, — буркнул он, не поворачивая головы и стараясь сохранить плавающую перед мысленным взором многомерную схему, которая и так начала таять.
Но очень ему это помогло, когда его взяли и развернули вместе с вращающимся креслом?
— Иллиан, ночь на дворе — не пора ли спать? — осведомился Стефанис, нависая над ним и еще для верности придерживая кресло за обе ручки. — Знаешь, что у тебя глаз дергается?
Драгоценная схема окончательно поплыла, размываясь, и Иллиан понял, что у него сейчас от бешенства не только глаз дергаться начнет, но и пена на губах появится. А уж заикаться он точно будет.
— Сержант, вон отсюда! — распорядился он коротко. — Повторяю для болванов: я приказал меня не беспокоить.
Сержант, словно не слыша, склонился к нему поближе:
— Зрачки расширены, физиономия серая, нервный тик, пульс… сколько у тебя пульс, капитан? И не рассказывай, что ты сейчас прямо с креслом стометровку бегал. Твой паренек испугался, что это покушение, но, судя по твоей физиономии, ты прекрасно знаешь, что происходит, значит, никакой диверсией и не пахнет. Ну-ка, поднимайся!
Стефанис бесцеремонно цапнул своего капитана за руку и потянул — Иллиан с глухим ворчанием, больше похожим на рык, выдернул руку и для верности крепко ухватился за ручку кресла. Что-то поднималось у него из глубин подсознания, злое, неопределенное, захлестывающее ясность чистого разума. Бороться одновременно с этим мутным потоком, наглецом сержантом и неоконченными, грозящими рассыпаться в кусочки выводами сил уже не было никаких.
Тем временем сержант, обойдя его сзади, сделал вещь совсем уж неприемлемую — наклонил кресло за спинку, вытряхивая сидящего со словами:
— Давайте, сэр, встали на белы ножки и потопали.
Ну уж хватит! Иллиан вскочил, дыша сквозь зубы, чуть пригнувшись в боевой стойке. Но сержант, обрадованный тем, что добился своего, не внял предупреждению и все в той же недопустимой в общении с командиром развязной манере подхватил его под локоть, чтобы…
Чего бы он ни хотел добиться, его намерениям было не суждено осуществиться: отработанным до автоматизма движением Иллиан повернулся, высвобождая руку, и врезал нападавшему по печени слева: коротко и сильно.
Стефанису еще повезло, что тело у капитана занемело от долгих часов в кресле, и все же он с изумлением на лице согнулся, схватившись за живот, и просипел:
— Вот ведь зараза! Агрессивная фаза, да?
— Убью, — пообещал Иллиан коротко. — Если сейчас же не исчезнешь.
Черта с два он мог бы кого-то сейчас убить или даже грамотно повторить только что проведенный хук слева — резкое движение словно сместило состояние равновесия, в котором он себя тщательно поддерживал, налился тяжестью затылок, застучало в висках. Злость парадоксальным образом давила и мешала не только думать, но и стоять неподвижно, переливаясь дрожью в пальцы. Сложно было бы это принять за нервную готовность перед боем.
— Капитан, ау? — позвал Стефанис, теперь благоразумно — с расстояния. — Остынь. Я твой человек. Тебе помощь нужна, а ты — убить!
Иллиан непечатно выругался, длинно и заковыристо. Сержант с заинтересованным видом прослушал эту тираду и вздохнул:
— Ну извини, Саймон…
Как ладонь Стефаниса ныряет в кобуру парализатора, Иллиан, конечно, заметить успел. Для ковбойских игр «кто выстрелит первым» он был сейчас не в форме, поэтому успел лишь шарахнуться в сторону, зацепив с грохотом чертово кресло, когда раздалось жужжание выстрела. Накатила, накрыла удушающая мягкая волна, мысли вспыхнули одной тревожной надписью«покушение», попутались и превратились в мерцающие алые нити, а потом стало вовсе темно.
Потом чип долго не фиксировал ничего. Но, пожалуй, это было скорее глубоким сном, чем полным беспамятством, потому что Иллиан что-то смутно видел, или ощущал, или… да непонятно, что за «или», но его как будто несла темная, мягкая река, и вокруг, на удивление, не собиралось его привычных ночных кошмаров, что, конечно, было ненормально и неестественно, зато хорошо. Пахло в этом сне правильно, что ли?
— Капитан! — пробилось сквозь звон в ушах. Настоящий звон, как отметил Саймон с удивлением и раздражением от неожиданной помехи. Сказал же, до утра не беспокоить, кроме чрезвычайных обстоятельств, а раз комм не взорвался ворохом тревожных сообщений, то ничего такого не случилось.
— Занят, позже, — буркнул он, не поворачивая головы и стараясь сохранить плавающую перед мысленным взором многомерную схему, которая и так начала таять.
Но очень ему это помогло, когда его взяли и развернули вместе с вращающимся креслом?
— Иллиан, ночь на дворе — не пора ли спать? — осведомился Стефанис, нависая над ним и еще для верности придерживая кресло за обе ручки. — Знаешь, что у тебя глаз дергается?
Драгоценная схема окончательно поплыла, размываясь, и Иллиан понял, что у него сейчас от бешенства не только глаз дергаться начнет, но и пена на губах появится. А уж заикаться он точно будет.
— Сержант, вон отсюда! — распорядился он коротко. — Повторяю для болванов: я приказал меня не беспокоить.
Сержант, словно не слыша, склонился к нему поближе:
— Зрачки расширены, физиономия серая, нервный тик, пульс… сколько у тебя пульс, капитан? И не рассказывай, что ты сейчас прямо с креслом стометровку бегал. Твой паренек испугался, что это покушение, но, судя по твоей физиономии, ты прекрасно знаешь, что происходит, значит, никакой диверсией и не пахнет. Ну-ка, поднимайся!
Стефанис бесцеремонно цапнул своего капитана за руку и потянул — Иллиан с глухим ворчанием, больше похожим на рык, выдернул руку и для верности крепко ухватился за ручку кресла. Что-то поднималось у него из глубин подсознания, злое, неопределенное, захлестывающее ясность чистого разума. Бороться одновременно с этим мутным потоком, наглецом сержантом и неоконченными, грозящими рассыпаться в кусочки выводами сил уже не было никаких.
Тем временем сержант, обойдя его сзади, сделал вещь совсем уж неприемлемую — наклонил кресло за спинку, вытряхивая сидящего со словами:
— Давайте, сэр, встали на белы ножки и потопали.
Ну уж хватит! Иллиан вскочил, дыша сквозь зубы, чуть пригнувшись в боевой стойке. Но сержант, обрадованный тем, что добился своего, не внял предупреждению и все в той же недопустимой в общении с командиром развязной манере подхватил его под локоть, чтобы…
Чего бы он ни хотел добиться, его намерениям было не суждено осуществиться: отработанным до автоматизма движением Иллиан повернулся, высвобождая руку, и врезал нападавшему по печени слева: коротко и сильно.
Стефанису еще повезло, что тело у капитана занемело от долгих часов в кресле, и все же он с изумлением на лице согнулся, схватившись за живот, и просипел:
— Вот ведь зараза! Агрессивная фаза, да?
— Убью, — пообещал Иллиан коротко. — Если сейчас же не исчезнешь.
Черта с два он мог бы кого-то сейчас убить или даже грамотно повторить только что проведенный хук слева — резкое движение словно сместило состояние равновесия, в котором он себя тщательно поддерживал, налился тяжестью затылок, застучало в висках. Злость парадоксальным образом давила и мешала не только думать, но и стоять неподвижно, переливаясь дрожью в пальцы. Сложно было бы это принять за нервную готовность перед боем.
— Капитан, ау? — позвал Стефанис, теперь благоразумно — с расстояния. — Остынь. Я твой человек. Тебе помощь нужна, а ты — убить!
Иллиан непечатно выругался, длинно и заковыристо. Сержант с заинтересованным видом прослушал эту тираду и вздохнул:
— Ну извини, Саймон…
Как ладонь Стефаниса ныряет в кобуру парализатора, Иллиан, конечно, заметить успел. Для ковбойских игр «кто выстрелит первым» он был сейчас не в форме, поэтому успел лишь шарахнуться в сторону, зацепив с грохотом чертово кресло, когда раздалось жужжание выстрела. Накатила, накрыла удушающая мягкая волна, мысли вспыхнули одной тревожной надписью«покушение», попутались и превратились в мерцающие алые нити, а потом стало вовсе темно.
Потом чип долго не фиксировал ничего. Но, пожалуй, это было скорее глубоким сном, чем полным беспамятством, потому что Иллиан что-то смутно видел, или ощущал, или… да непонятно, что за «или», но его как будто несла темная, мягкая река, и вокруг, на удивление, не собиралось его привычных ночных кошмаров, что, конечно, было ненормально и неестественно, зато хорошо. Пахло в этом сне правильно, что ли?
Страница 17 из 63
