Фандом: Сверхъестественное. Полумрак в баре прячет глаза, прячет потухший взгляд и израненное сердце старшего сына Мэри Винчестер, о существовании которого, кажется, все забыли.
Добавить в моё избранное
39 мин, 55 сек 4061
— Мне и маме.
Дин прикрывает глаза, мысленно костеря Бобби на чем свет стоит. Просил же…
— Мы не поверили, пока он не показал нам твой дневник, и… он вызвал какую-то девушку, Линду, кажется…
Желудок Дина проваливается куда-то вниз, он застывает, не зная, что хуже: что они читали его дневник или что разговаривали с призраком той, о которой ему так хотелось забыть.
— Он так злился, — нервная усмешка мелькает на губах Сэма и тут же исчезает. — Черт, да даже наш отец по сравнению с ним просто паинька…
Дин не удерживается от легкой улыбки и снова смотрит на Сэма, который почти что пожирает его взглядом. Дин ежится от этого, неловко отводит глаза, хотя и понимает, что Сэм видит его впервые за почти двенадцать лет. Он так смотрел на него, когда-то давно — когда таскался за ним везде и всюду, как хвост за павлином.
Слишком давно.
И, видно, что-то такое отображается в его глазах, потому что Сэм вдруг меняется в лице, его искажает страшная, невыносимая мука, которую невозможно описать словами, но Дину это и не нужно — он и сам знает.
Сэм резко сползает со стула прямо на грязный пол, на колени, и прижимается щекой к его безвольной руке, комкая в кулаках края простыни.
— Прости меня, — вздрагивая всем телом, сдавленно говорит он, — прости меня, прости меня, прости…
Дин смотрит на него, на своего младшего брата, ставшего несчастным за какие-то несколько минут, смотрит, как он убивается, обливая слезами его руку, повторяя мантрой лишь одно слово. Смотрит на него, на эти жалкие остатки его прежнего — в будущем серьезного, невозмутимого адвоката, за которым он столько лет подглядывал, как чертов сталкер.
Он понимает, что просто не может его ненавидеть. Никогда не мог, хотя Сэм давно уже не был неопытным мальчишкой и за это время мог бы понять, что был не прав, что причина для того, чтобы ненавидеть своего старшего брата, слишком надуманна. За все эти годы Дин мог наказать его, и не раз, просто так взять однажды и, как Бобби, заявиться к нему домой с неоспоримыми доказательствами. Это он мог. Но не хотел. Слишком сильно любил, чтобы сделать это.
Он медленно тянется к Сэму свободной рукой, хотя это причиняет сильную боль, и кладет ладонь ему на макушку, зарываясь пальцами в волосы, почти невесомо гладит по голове. Сэм замирает, как олень в свете фар, застывает и, кажется, даже дышать перестает.
И вдруг с громким всхлипом вцепляется в его руку, стискивает ее обеими ладонями и убирает со своей головы, прижимая к другой щеке.
Дышать трудно. Так трудно…
— Сэм, — тихо зовет Дин. — Я не знаю, передал ли Бобби тебе мой кулон… но ты… ты отдай его своей дочке. Пусть у нее будет что-нибудь от меня. На память.
Сэм судорожно мотает головой, продолжая неподвижно ластиться щекой к одной его руке и держаться за вторую. Дин знает, что он просто боится посмотреть ему в глаза.
— Нет, Дин, — голос Сэма становится более окрепшим. — Ты его сам ей отдашь, слышишь? Ты не вздумай… — остальные слова теряется в судорожном выдохе.
Сэм, наконец, поднимает голову, встречая его взгляд своими покрасневшими опухшими глазами, садится прямо, но руки не отпускает. Дин, с отторжением относящийся ко всем сентиментальностям, чувствует себя донельзя неловко, но ладонь убрать не решается. В глубине души боится, что Сэм ему мерещится и, отпустив его, он просто исчезнет.
— Ты не вздумай даже думать об этом, — теперь во всей позе Сэма действительно отдает чем-то властным… адвокатским, думает Дин. — Ты не умрешь. Слышишь? Дин…
Кадык перекатывается по его шее. Сэм отводит взгляд, и вина читается во всей его поникшей позе.
Дин знает, что он хотел сказать.
Я не позволю тебе умереть.
И еще знает, почему он внезапно споткнулся, прервался — понимает, что после всего не имеет права что-то ему не позволять. И если Дину хочется сказать что-то утешительное в ответ, он все равно не знает нужных слов. Разговаривать с котом — не то же самое, что с родным братом, последний разговор с которым закончился убийственным монологом.
— Мы тебе так много задолжали, Дин. — Дин чувствует дрожь Сэма через свою руку. Сэм ловит его взгляд своим, и его глаза снова блестят от слез. — Ты не представляешь, как много мы тебе задолжали за все это время… Я пойму, если ты не простишь нас, — вопреки сказанным словам лицо Сэма мученически искажается, уголки губ скорбно поникают. — Я вообще не знаю, как можно простить после такого… мы… Господи, мы заслужили первый приз в номинации «Самая отвратительная семья десятилетия», но ты… ты позволь нам позаботиться о тебе. Пожалуйста.
Дин осознает, что вот, вот он, этот миг, когда Сэм цепляется за него, как за последний оплот, когда он, наконец, здесь, теплый, живой и настоящий, что он не дымка воспоминаний, приносящих боль.
Дин прикрывает глаза, мысленно костеря Бобби на чем свет стоит. Просил же…
— Мы не поверили, пока он не показал нам твой дневник, и… он вызвал какую-то девушку, Линду, кажется…
Желудок Дина проваливается куда-то вниз, он застывает, не зная, что хуже: что они читали его дневник или что разговаривали с призраком той, о которой ему так хотелось забыть.
— Он так злился, — нервная усмешка мелькает на губах Сэма и тут же исчезает. — Черт, да даже наш отец по сравнению с ним просто паинька…
Дин не удерживается от легкой улыбки и снова смотрит на Сэма, который почти что пожирает его взглядом. Дин ежится от этого, неловко отводит глаза, хотя и понимает, что Сэм видит его впервые за почти двенадцать лет. Он так смотрел на него, когда-то давно — когда таскался за ним везде и всюду, как хвост за павлином.
Слишком давно.
И, видно, что-то такое отображается в его глазах, потому что Сэм вдруг меняется в лице, его искажает страшная, невыносимая мука, которую невозможно описать словами, но Дину это и не нужно — он и сам знает.
Сэм резко сползает со стула прямо на грязный пол, на колени, и прижимается щекой к его безвольной руке, комкая в кулаках края простыни.
— Прости меня, — вздрагивая всем телом, сдавленно говорит он, — прости меня, прости меня, прости…
Дин смотрит на него, на своего младшего брата, ставшего несчастным за какие-то несколько минут, смотрит, как он убивается, обливая слезами его руку, повторяя мантрой лишь одно слово. Смотрит на него, на эти жалкие остатки его прежнего — в будущем серьезного, невозмутимого адвоката, за которым он столько лет подглядывал, как чертов сталкер.
Он понимает, что просто не может его ненавидеть. Никогда не мог, хотя Сэм давно уже не был неопытным мальчишкой и за это время мог бы понять, что был не прав, что причина для того, чтобы ненавидеть своего старшего брата, слишком надуманна. За все эти годы Дин мог наказать его, и не раз, просто так взять однажды и, как Бобби, заявиться к нему домой с неоспоримыми доказательствами. Это он мог. Но не хотел. Слишком сильно любил, чтобы сделать это.
Он медленно тянется к Сэму свободной рукой, хотя это причиняет сильную боль, и кладет ладонь ему на макушку, зарываясь пальцами в волосы, почти невесомо гладит по голове. Сэм замирает, как олень в свете фар, застывает и, кажется, даже дышать перестает.
И вдруг с громким всхлипом вцепляется в его руку, стискивает ее обеими ладонями и убирает со своей головы, прижимая к другой щеке.
Дышать трудно. Так трудно…
— Сэм, — тихо зовет Дин. — Я не знаю, передал ли Бобби тебе мой кулон… но ты… ты отдай его своей дочке. Пусть у нее будет что-нибудь от меня. На память.
Сэм судорожно мотает головой, продолжая неподвижно ластиться щекой к одной его руке и держаться за вторую. Дин знает, что он просто боится посмотреть ему в глаза.
— Нет, Дин, — голос Сэма становится более окрепшим. — Ты его сам ей отдашь, слышишь? Ты не вздумай… — остальные слова теряется в судорожном выдохе.
Сэм, наконец, поднимает голову, встречая его взгляд своими покрасневшими опухшими глазами, садится прямо, но руки не отпускает. Дин, с отторжением относящийся ко всем сентиментальностям, чувствует себя донельзя неловко, но ладонь убрать не решается. В глубине души боится, что Сэм ему мерещится и, отпустив его, он просто исчезнет.
— Ты не вздумай даже думать об этом, — теперь во всей позе Сэма действительно отдает чем-то властным… адвокатским, думает Дин. — Ты не умрешь. Слышишь? Дин…
Кадык перекатывается по его шее. Сэм отводит взгляд, и вина читается во всей его поникшей позе.
Дин знает, что он хотел сказать.
Я не позволю тебе умереть.
И еще знает, почему он внезапно споткнулся, прервался — понимает, что после всего не имеет права что-то ему не позволять. И если Дину хочется сказать что-то утешительное в ответ, он все равно не знает нужных слов. Разговаривать с котом — не то же самое, что с родным братом, последний разговор с которым закончился убийственным монологом.
— Мы тебе так много задолжали, Дин. — Дин чувствует дрожь Сэма через свою руку. Сэм ловит его взгляд своим, и его глаза снова блестят от слез. — Ты не представляешь, как много мы тебе задолжали за все это время… Я пойму, если ты не простишь нас, — вопреки сказанным словам лицо Сэма мученически искажается, уголки губ скорбно поникают. — Я вообще не знаю, как можно простить после такого… мы… Господи, мы заслужили первый приз в номинации «Самая отвратительная семья десятилетия», но ты… ты позволь нам позаботиться о тебе. Пожалуйста.
Дин осознает, что вот, вот он, этот миг, когда Сэм цепляется за него, как за последний оплот, когда он, наконец, здесь, теплый, живой и настоящий, что он не дымка воспоминаний, приносящих боль.
Страница 10 из 11
