Фандом: Ориджиналы. Эта история началась на Рождество.
Добавить в моё избранное
25 мин, 6 сек 19838
Был канун Рождества. Вечер, когда за окнами трещит мороз, а в камине — поленья. В такие вечера начинается снегопад, и дети кружатся, подставив небу лицо, и ловят снежинки языком. И загадывают, чтобы произошло чудо. Когда, если не сейчас, в самые волшебные дни в году?
Взрослые в наши дни совсем не верят в чудеса. Наверное, поэтому с ними и не творится ничего необычного: это ведь просто невежливо — вдруг произойти с тем, кто в тебя не верит! Всё равно как господину заговорить на улице с дамой, которой он не был представлен.
Но даже если все дети мира внезапно решат стать взрослыми и разучатся верить в волшебное, чудеса не останутся в одиночестве. Ведь в них всегда будут верить вещи.
… И, конечно, никто не верил в чудеса так, как один писчий прибор, стоявший на потёртом временем и рукавами бесчисленных владельцев столе орехового дерева. Стол, в свою очередь, располагался возле окна, из которого открывался вид на крыши Копенгагена. Иногда, когда никто не видел, чернильница, тяжело опираясь на вставленное в специальное гнездо писчее перо, потихоньку взбирался на подоконник и подолгу смотрел, как внизу разгораются огни газовых фонарей, а вверху — звёзд.
«Взбирался»? Да-да, вы не ослышались. Мы привыкли думать о чернильницах, как о дамах, но этот писчий прибор определённо был мужского рода. Отзывался он обычно на имя «Йенс» — кто знает, почему.
Разумеется, Йенс верил в чудеса. Как не верить? Хозяин комнаты, в которой стояло ореховое бюро, был Писателем. Каждый день с раннего утра до обеда, а потом с обеда до позднего вечера Писатель обмакивал перо в чернила, рассказывая бумаге о волшебных происшествиях, дальних странах, ангелах и троллях, детях и взрослых, звёздах и лужах, в которых они отражались. А Йенс выводил букву за буквой, одновременно читая написанное.
— Я хочу увидеть море, — сказал он однажды своей давней приятельнице, кофейной чашке. — И леса, и поля, полные трав. И… — он даже смущённо отвёл взгляд, — город.
— Ой, было бы что видеть, — фыркнула чашка, с опаской косясь на подоконник со своего столика. — Я родилась в этом городе. Меня выставили в витрине, и я каждый день видела, как мимо снуют прохожие, пока меня не купили и не принесли сюда.
— Да? — вскинулся Йенс, с жадной завистью глядя на чашку. — Ты видела конные упряжки, и джентльменов в сюртуках и… — он проглотил первый слог и заговорил глуше, — девушек в воскресных платьях? В перчатках, со свеженакрученными локонами, с зонтиками в руках? Расскажи! Расскажи-расскажи-расскажи…
— Пф! — надулась чашка. — Если ты думаешь, что все эти романтические глупости о «фарфоровой коже», какие пишет Хозяин, — чистая правда, то ты ошибаешься. Уж я-то знаю толк в фарфоре! — она запнулась на мгновение, и её стенки приобрели лёгкий розовый оттенок, будто чашка внезапно сообразила, что сболтнула лишнего. — И это не всё, что есть на улицах, Йенс! — торопливо продолжила она. — Я видела попрошаек, и детей в обносках, и птиц, и бродячих собак, и дождь, и ветер… Город — опасное место!
Она вздохнула, слишком взволнованная воспоминаниями, чтобы продолжать. Йенс, прислонившись металлическим боком к холодному стеклу и привычно наблюдая, как крыши города погружаются во мрак, впитывал буквально каждое слово. Птицы… Попрошайки… Ветер! В книгах Писателя о них тоже упоминалось, но только теперь Йенс знал точно — это не выдумка. Привычный ему мир был чёрно-белым — ну, может, изредка его наполняли фиолетовыми чернилами, а тетрадь попадалась с чуть желтоватыми листами. Но чёрные буквы на белой бумаге рассказывали о цветном мире. Он был там: всего пару этажей вниз. Он смеялся и плакал, дышал, двигался, шумел, кружился каруселями и листьями, улыбался тысячами ртов, хмурился тысячами бровей, пах печёными каштанами, цветами и конским навозом.
— Опасно? — Йенс с трудом оторвался от своих мыслей. — Не для меня. Я ведь из металла.
Кофейная чашка укоризненно посмотрела на него:
— Йенс. Жизнь в большом мире… она не для нас. Мы — вещи, наши жизни нам не принадлежат. Мы созданы, чтобы хорошо служить нашим творцам и надеяться, что жизнь будет к нам благосклонна и избавит от их немилости.
При этих словах Йенс повернулся, пряча смятую ножку. Однажды Писателю показалось, что он увидел что-то за окном, и он выронил чернильницу. Чернил внутри не было, так что он ничего не испачкал, но одна из гнутых металлических ножек смялась, а на ручке пера образовался маленький скол.
— Разве у людей не так же? — возразил Йенс. — Они все лишь дети своего Творца, вольного распоряжаться их судьбами, как ему заблагорассудится. Люди — вещи Бога. Так почему им открыт целый мир, а нам только эта комната?!
Он спрыгнул с подоконника обратно на стол и, неуклюже покачиваясь, занял своё обычное место справа от тетради. Писатель был бережливым человеком, потому не выбросил писчий набор. На скол он не обращал внимания, а под ножку чернильницы подложил сложенный в несколько раз кусочек шляпного картона.
Взрослые в наши дни совсем не верят в чудеса. Наверное, поэтому с ними и не творится ничего необычного: это ведь просто невежливо — вдруг произойти с тем, кто в тебя не верит! Всё равно как господину заговорить на улице с дамой, которой он не был представлен.
Но даже если все дети мира внезапно решат стать взрослыми и разучатся верить в волшебное, чудеса не останутся в одиночестве. Ведь в них всегда будут верить вещи.
… И, конечно, никто не верил в чудеса так, как один писчий прибор, стоявший на потёртом временем и рукавами бесчисленных владельцев столе орехового дерева. Стол, в свою очередь, располагался возле окна, из которого открывался вид на крыши Копенгагена. Иногда, когда никто не видел, чернильница, тяжело опираясь на вставленное в специальное гнездо писчее перо, потихоньку взбирался на подоконник и подолгу смотрел, как внизу разгораются огни газовых фонарей, а вверху — звёзд.
«Взбирался»? Да-да, вы не ослышались. Мы привыкли думать о чернильницах, как о дамах, но этот писчий прибор определённо был мужского рода. Отзывался он обычно на имя «Йенс» — кто знает, почему.
Разумеется, Йенс верил в чудеса. Как не верить? Хозяин комнаты, в которой стояло ореховое бюро, был Писателем. Каждый день с раннего утра до обеда, а потом с обеда до позднего вечера Писатель обмакивал перо в чернила, рассказывая бумаге о волшебных происшествиях, дальних странах, ангелах и троллях, детях и взрослых, звёздах и лужах, в которых они отражались. А Йенс выводил букву за буквой, одновременно читая написанное.
— Я хочу увидеть море, — сказал он однажды своей давней приятельнице, кофейной чашке. — И леса, и поля, полные трав. И… — он даже смущённо отвёл взгляд, — город.
— Ой, было бы что видеть, — фыркнула чашка, с опаской косясь на подоконник со своего столика. — Я родилась в этом городе. Меня выставили в витрине, и я каждый день видела, как мимо снуют прохожие, пока меня не купили и не принесли сюда.
— Да? — вскинулся Йенс, с жадной завистью глядя на чашку. — Ты видела конные упряжки, и джентльменов в сюртуках и… — он проглотил первый слог и заговорил глуше, — девушек в воскресных платьях? В перчатках, со свеженакрученными локонами, с зонтиками в руках? Расскажи! Расскажи-расскажи-расскажи…
— Пф! — надулась чашка. — Если ты думаешь, что все эти романтические глупости о «фарфоровой коже», какие пишет Хозяин, — чистая правда, то ты ошибаешься. Уж я-то знаю толк в фарфоре! — она запнулась на мгновение, и её стенки приобрели лёгкий розовый оттенок, будто чашка внезапно сообразила, что сболтнула лишнего. — И это не всё, что есть на улицах, Йенс! — торопливо продолжила она. — Я видела попрошаек, и детей в обносках, и птиц, и бродячих собак, и дождь, и ветер… Город — опасное место!
Она вздохнула, слишком взволнованная воспоминаниями, чтобы продолжать. Йенс, прислонившись металлическим боком к холодному стеклу и привычно наблюдая, как крыши города погружаются во мрак, впитывал буквально каждое слово. Птицы… Попрошайки… Ветер! В книгах Писателя о них тоже упоминалось, но только теперь Йенс знал точно — это не выдумка. Привычный ему мир был чёрно-белым — ну, может, изредка его наполняли фиолетовыми чернилами, а тетрадь попадалась с чуть желтоватыми листами. Но чёрные буквы на белой бумаге рассказывали о цветном мире. Он был там: всего пару этажей вниз. Он смеялся и плакал, дышал, двигался, шумел, кружился каруселями и листьями, улыбался тысячами ртов, хмурился тысячами бровей, пах печёными каштанами, цветами и конским навозом.
— Опасно? — Йенс с трудом оторвался от своих мыслей. — Не для меня. Я ведь из металла.
Кофейная чашка укоризненно посмотрела на него:
— Йенс. Жизнь в большом мире… она не для нас. Мы — вещи, наши жизни нам не принадлежат. Мы созданы, чтобы хорошо служить нашим творцам и надеяться, что жизнь будет к нам благосклонна и избавит от их немилости.
При этих словах Йенс повернулся, пряча смятую ножку. Однажды Писателю показалось, что он увидел что-то за окном, и он выронил чернильницу. Чернил внутри не было, так что он ничего не испачкал, но одна из гнутых металлических ножек смялась, а на ручке пера образовался маленький скол.
— Разве у людей не так же? — возразил Йенс. — Они все лишь дети своего Творца, вольного распоряжаться их судьбами, как ему заблагорассудится. Люди — вещи Бога. Так почему им открыт целый мир, а нам только эта комната?!
Он спрыгнул с подоконника обратно на стол и, неуклюже покачиваясь, занял своё обычное место справа от тетради. Писатель был бережливым человеком, потому не выбросил писчий набор. На скол он не обращал внимания, а под ножку чернильницы подложил сложенный в несколько раз кусочек шляпного картона.
Страница 1 из 7
