Фандом: Ориджиналы. Эта история началась на Рождество.
Добавить в моё избранное
25 мин, 6 сек 19840
Глазницы, в которых поблёскивали глаза. Уши. Волосы!
Почему-то это поразило его больше всего: так, что заставило отпрянуть. Кожа — почти металл. Но эти мягкие, тёмные перья, едва не падавшие ему на глаза. Волосы… Не такие длинные, как у Писателя и совсем не седые, наоборот: чёрные как ночь, чёрные как чернила. Самый лучший цвет. Впрочем, Йенс сейчас обрадовался бы любому.
Он отполз от лужи и снова сел, прислонившись спиной к тёплой кирпичной стене (за стеной была булочная, и жар печи просачивался прямо сквозь потемневшую от времени кладку). Его новое тело сотрясала дрожь — не то смех, не то рыдания.
Человек… он стал человеком!
Чайная чашка думала, что Йенс пропадёт в большом городе, толком не зная его опасностей и соблазнов. Но истории Писателя хорошо его подготовили. Уже к вечеру, помня, что оставаться зимой на холоде «людям» опасно, Йенс обрёл и стол, и дом, и работу. Для начала он устроился дворником.
Со временем он понял, что зря опасался морозов — человек или нет, но Йенс был равнодушен к холодам. Долгие часы с лопатой и метлой, по колено в мокром снеге, нанесённом тёплым циклоном с моря, не выматывали и не морозили, только оставляли ощущение гордости за чистые опрятные улочки. Месяц спустя Йенс был нарасхват, его хлопали по плечу, делились с ним обедом, а как-то раз даже подняли тост в его честь. Ему было приятно.
Но больше всего в своей работе он ценил возможность стать невидимкой. Нет, он по-прежнему жаждал — когда-нибудь — вмешаться в жизнь, но и в том, чтобы просто наблюдать, находясь в тени, были свои преимущества: только уверенный, что за ним не наблюдают, мир раскрывал своё подлинное лицо, не фальшивя и не кокетничая. Йенс любил хоровод звёзд над головой и непостижимую, неостановимую жизнь города вокруг: кофейни и мюзик-холлы, театры и магазины, тихие улицы и шумные площади. Несколько раз случайно обронённые фразы ранили его, но куда чаще он слышал слова, полные теплоты, понимания и заботы. Такова была сущность людей: смущаться хорошего в себе. Будто они стремились вылепить себя из металла так же сильно, как сам Йенс когда-то мечтал обменять его на кожу, плоть и кровь. И только за спиной, когда никто не видит, люди позволяли себе смягчиться. Так целуют уснувшего ребёнка, хотя днём его ругали. Так подкладывают на тарелку мужу лакомый кусочек. Тайком. Ночь за ночью Йенс учился у города жизни, подглядывая и подстерегая, каково это — быть человеком. И никто не замечал тихого скрипа, с которым лопата отбрасывала снег с мостовой. Черное на белом: слова улиц на листе зимнего города.
А когда пришла весна, и тени, дававшие ему укрытие, съежились вместе со снегом, вытягивая день, как ювелир тянет золотую проволоку, Йенс (к тому времени из дворника ставший посыльным), нашёл работу своей мечты.
Вначале сухонький старичок-библиотекарь, к которому Йенса отправляли дважды в неделю, без устали ворчал и жаловался, терял очки, непонятно чем раздражался на пустом месте. Но когда случайно узнал, что Йенс умеет писать и читать… А когда ещё и понял, что у его нового знакомого абсолютная память, особенно на книги… Старичок буквально расцвёл. Будто подснежник, пробивающийся сквозь толщи наста — нежный цветок в окружении колючего холода. Он уговорил Йенса работать в библиотеке, даже мельком не взглянув на его хромую ногу. Другие работодатели часто отказывали ему, говоря, что калека многого не сумеет сделать быстро. Но библиотекарь даже на секунду не усомнился, что Йенс способен взлетать по лестницам к верхним полкам или в мгновение ока находить трепетным и нетерпеливым барышням книги, мирно покоившиеся в самых дальних закоулках хранилища. И оказался прав: Йенс взбирался на книжные отроги и кряжи будто горный тролль, и меньше всего на свете его беспокоила хромота.
А вот посетители — особенно сердобольные старушки и совсем молоденькие девушки с ловко накрученными кудряшками — часто смущались, не решаясь попросить Йенса о книге, если та была слишком далеко или высоко. Женщины вообще часто смущались в его присутствии, и причиной — как с большим опозданием понял сам Йенс — была его внешность. В наследство от времени, проведённого в виде чернильницы, ему досталась не только хромота: от линии роста волос, будто деля их на пробор, и до угла глаза — шёл белый шрам, отчего правый глаз немного косил. И хотя, в отличие от хромоты, этот изъян ничем не мог помешать, именно на него чаще всего обращали внимание женщины. Пожилые думали, что это след от аварии на фабрике, молодые склонялись к «войне», но и те, и другие сочувственно качали головой и глядели Йенсу вслед чуть увлажнившимися глазами. В их жалости было что-то стыдливое, будто именно на них лежала вина за его несовершенство.
Этого Йенс никак не мог понять. Для него самого человеческое тело само по себе было чудом. Седой волос он считал таким же красивым, как золотистый, гладкую кожу — как морщинистую. Ведь и то, и другое было знаками жизни.
Почему-то это поразило его больше всего: так, что заставило отпрянуть. Кожа — почти металл. Но эти мягкие, тёмные перья, едва не падавшие ему на глаза. Волосы… Не такие длинные, как у Писателя и совсем не седые, наоборот: чёрные как ночь, чёрные как чернила. Самый лучший цвет. Впрочем, Йенс сейчас обрадовался бы любому.
Он отполз от лужи и снова сел, прислонившись спиной к тёплой кирпичной стене (за стеной была булочная, и жар печи просачивался прямо сквозь потемневшую от времени кладку). Его новое тело сотрясала дрожь — не то смех, не то рыдания.
Человек… он стал человеком!
Чайная чашка думала, что Йенс пропадёт в большом городе, толком не зная его опасностей и соблазнов. Но истории Писателя хорошо его подготовили. Уже к вечеру, помня, что оставаться зимой на холоде «людям» опасно, Йенс обрёл и стол, и дом, и работу. Для начала он устроился дворником.
Со временем он понял, что зря опасался морозов — человек или нет, но Йенс был равнодушен к холодам. Долгие часы с лопатой и метлой, по колено в мокром снеге, нанесённом тёплым циклоном с моря, не выматывали и не морозили, только оставляли ощущение гордости за чистые опрятные улочки. Месяц спустя Йенс был нарасхват, его хлопали по плечу, делились с ним обедом, а как-то раз даже подняли тост в его честь. Ему было приятно.
Но больше всего в своей работе он ценил возможность стать невидимкой. Нет, он по-прежнему жаждал — когда-нибудь — вмешаться в жизнь, но и в том, чтобы просто наблюдать, находясь в тени, были свои преимущества: только уверенный, что за ним не наблюдают, мир раскрывал своё подлинное лицо, не фальшивя и не кокетничая. Йенс любил хоровод звёзд над головой и непостижимую, неостановимую жизнь города вокруг: кофейни и мюзик-холлы, театры и магазины, тихие улицы и шумные площади. Несколько раз случайно обронённые фразы ранили его, но куда чаще он слышал слова, полные теплоты, понимания и заботы. Такова была сущность людей: смущаться хорошего в себе. Будто они стремились вылепить себя из металла так же сильно, как сам Йенс когда-то мечтал обменять его на кожу, плоть и кровь. И только за спиной, когда никто не видит, люди позволяли себе смягчиться. Так целуют уснувшего ребёнка, хотя днём его ругали. Так подкладывают на тарелку мужу лакомый кусочек. Тайком. Ночь за ночью Йенс учился у города жизни, подглядывая и подстерегая, каково это — быть человеком. И никто не замечал тихого скрипа, с которым лопата отбрасывала снег с мостовой. Черное на белом: слова улиц на листе зимнего города.
А когда пришла весна, и тени, дававшие ему укрытие, съежились вместе со снегом, вытягивая день, как ювелир тянет золотую проволоку, Йенс (к тому времени из дворника ставший посыльным), нашёл работу своей мечты.
Вначале сухонький старичок-библиотекарь, к которому Йенса отправляли дважды в неделю, без устали ворчал и жаловался, терял очки, непонятно чем раздражался на пустом месте. Но когда случайно узнал, что Йенс умеет писать и читать… А когда ещё и понял, что у его нового знакомого абсолютная память, особенно на книги… Старичок буквально расцвёл. Будто подснежник, пробивающийся сквозь толщи наста — нежный цветок в окружении колючего холода. Он уговорил Йенса работать в библиотеке, даже мельком не взглянув на его хромую ногу. Другие работодатели часто отказывали ему, говоря, что калека многого не сумеет сделать быстро. Но библиотекарь даже на секунду не усомнился, что Йенс способен взлетать по лестницам к верхним полкам или в мгновение ока находить трепетным и нетерпеливым барышням книги, мирно покоившиеся в самых дальних закоулках хранилища. И оказался прав: Йенс взбирался на книжные отроги и кряжи будто горный тролль, и меньше всего на свете его беспокоила хромота.
А вот посетители — особенно сердобольные старушки и совсем молоденькие девушки с ловко накрученными кудряшками — часто смущались, не решаясь попросить Йенса о книге, если та была слишком далеко или высоко. Женщины вообще часто смущались в его присутствии, и причиной — как с большим опозданием понял сам Йенс — была его внешность. В наследство от времени, проведённого в виде чернильницы, ему досталась не только хромота: от линии роста волос, будто деля их на пробор, и до угла глаза — шёл белый шрам, отчего правый глаз немного косил. И хотя, в отличие от хромоты, этот изъян ничем не мог помешать, именно на него чаще всего обращали внимание женщины. Пожилые думали, что это след от аварии на фабрике, молодые склонялись к «войне», но и те, и другие сочувственно качали головой и глядели Йенсу вслед чуть увлажнившимися глазами. В их жалости было что-то стыдливое, будто именно на них лежала вина за его несовершенство.
Этого Йенс никак не мог понять. Для него самого человеческое тело само по себе было чудом. Седой волос он считал таким же красивым, как золотистый, гладкую кожу — как морщинистую. Ведь и то, и другое было знаками жизни.
Страница 3 из 7
