Громче тишины

Сорвать три застежки, стянуть с плеч гладкую жесткую ткань и, как и всегда, запутаться в хитроумной боковой шнуровке жилета — в этом вся Шепард: деликатный подход не ее конек, и любая попытка проявить терпение и самой раздеть своего мужчину заканчивается крахом.

Тейн склоняет голову и соприкасается с ней лбами, определенно, собираясь воззвать к голосу разума и напомнить Джейн о тысяче ограничений из-за синдрома Кепраля, но она к этому готова. Еще один поцелуй — глубокий, жаркий и отчаянный, как безмолвный призыв снова забыть об осторожности: просто жить, прожигать эти оставшиеся недели перед их коллективным самоубийством, просто вырваться из клетки воспоминаний наяву — и Тейну не остается ничего, кроме как подчиниться. Шепард, дернув молнию вниз, ныряет ладонями под жилет, чтобы обжечь его гладкую ледяную кожу своим теплом, чтобы почувствовать все ускоряющийся стук сердца в его груди и заключить пари с самой собой: как скоро самоконтроль Криоса даст трещину, и любовник, подхватив под колени, опрокинет ее на жесткую койку?

Бесшумно опускаются теневые пластины в иллюминаторах, которые отделяют медицинской блок от общей части палубы и отсекают ото всей остальной галактики этот тесный мирок, пропитанный запахами медикаментов и (самую малость) бренди «Серрайс Айс».

Краем глаза замечая, что голограмма доступа в отсек стала оранжевой, Шепард с удовлетворением признает, что СУЗИ, в действительности, весьма полезна, и что она, капитан, не позволит Джокеру саботировать работу искусственного интеллекта на корабле. По крайней мере, не в ближайшие часа два. Ведь капитану тоже иногда нужен отдых.

Тем не менее, после происшествия на захваченной батарианцами исследовательской станции, Криос начинает избегать ее. А может наоборот, Шепард сама сводит их общение до редких приглашений в капитанскую каюту, которые цинично и неприкрыто намекают о ее желаниях. Шепард не приходит больше в отсек жизнеобеспечения, чтобы просто посидеть и помолчать рядом с Тейном под тихий монотонный гул устройств очистки воздуха.

В тишине, как, впрочем, и в ночной темноте, всегда таились монстры. Не те, которым солдат-Шепард с удовольствием простреливала голову из своего верного «Хищника», если вдруг их дорожки пересекались, а совсем другие: из прошлого, которые смыкали свои когтистые лапы на шее человека-Джейн и мешали вздохнуть, мешали трезво мыслить. И в комнате Криоса стало слишком много этой гнетущей, пугающей тишины.

Крохотная стереосистема в каюте капитана по легкому касанию руки заполняет полупустую комнату негромкой мелодией. Шепард растягивается на диване и устраивает голову на коленях Тейна, пролистывая отчеты на блоке данных. Тейн задумчиво перебирает ее волосы, пропуская их сквозь пальцы, и рассматривает ее лицо, кажется, любуясь. Гребни на голове дреллов не походят на волосы, которые человеческие женщины безжалостно скручивают в пучки или, как Шепард в качестве послабления образу мужественного капитана, оставляют распущенными, и, когда выяснилось, что Тейн находит это различие их рас неожиданно привлекательным, как-то сама собой рождается традиция именно так проводить редкие минуты вдвоем. Бесконечные отчеты, улучшения, запросы, ресурсы… Но все это не то, о чем Шепард хочет думать в этот момент.

— Ты перестал интересоваться миссиями, — заявляет она, откладывая блок данных.

— Разве? — уголок его губ насмешливо приподнимается, а Джейн снова чувствует, что сердце пропускает удар. Ее чувства к Тейну основаны больше на духовной привязанности, нежели на физическом влечении, но ложью будет не признаться, что его грация в бою завораживает, а редкие улыбки заставляют думать о нем совсем не как о подчиненном. — А как же недавняя высадка на Даратар? — чуть хрипло спрашивает Тейн, будто прочитал по лицу ее мысли.

— Ты просто не смог отказать мне — капитану, когда я потребовала, чтобы ты спустился на нижнюю палубу и надрал зад паре контрабандистов вместе со мной и Джек.

— Ты права, — отзывается Криос, его глаза на несколько мгновений расширяются, а взгляд замирает.

— О чем ты думаешь? — окликает его Шепард, пытаясь коснуться застывшего лица, но Тейн вырывается из своего «солипсизма» и отводит ее ладонь.

— Не нужно, Сиха. — Но, поднявшись и отойдя на несколько шагов, все равно не может удержаться от очередного погружения в свои слишком четкие, слишком реальные воспоминания: — Батарианец наводит штурмовую винтовку. Я не успею убить его раньше, чем он нажмет на курок. Бросок. Четыре выстрела. Медный запах крови в воздухе, и твои побелевшие губы. — А после недолгой паузы Тейн добавляет совсем иначе — со стыдом и горечью — признание: — Мне тяжело видеть тебя в бою теперь. Ты не так беззащитна, как Ирика, но и твоя душа может отделиться от тела. Заново проживая каждую секунду того дня, я понимаю, что, если потребуется, я снова причиню тебе страдания, чтобы уберечь от угрозы.