Фандом: Шерлок BBC, Джеймс Бонд. Мориарти похитил Грегори и угрожает пытками. У Майкрофта есть двое суток, чтобы спасти его или уступить требованиям шантажиста. Но чего на самом деле добивается Мориарти? Может, на деньги ему плевать.
Добавить в моё избранное
28 мин, 45 сек 11161
— Ты прав, — неожиданно посерьёзнел Мориарти. Взгляд обрёл опасную глубину. — Мне нужен был Майкрофт, а угрозы 007 удачно вписались в мизансцену. Не веришь? Посмотри на Бастиана — спокоен, как танк, а ведь ему симпатичен твой ручной агент.
— Мистер Мориарти, — предупреждающе сказал Бонд. Себастиан мгновенно насторожился, смещаясь поближе к Джиму.
— Ладно, парни, я устал от этого фарса. — Нормальным тоном сообщил тот. — Квентин, да отцепись ты от моего костюма, сделай одолжение. Это «Хьюго Босс», между прочим. — Джим брезгливо отряхнулся. — И да, не забудь проследить, негласно, разумеется, как Майкрофт усвоил урок. Я проверю. Моран, уходим.
Кью с минуту мрачно взирал на удаляющуюся спину брата, потом достал планшет. Изображение на экране М погасло.
— Реанимация? Что вы, мистер Холмс. Он сейчас в палате № 5: сильное обезвоживание, множественные гематомы, но в целом ничего страшного. Через пару дней будет как новенький.
Понадобилась целая минута, чтобы Майкрофт осознал услышанное. Обрывки догадок сложились в одну. Вчерашнее озарение обрело новый смысл, и холодный пот потёк по спине. Майкрофту стало по-настоящему страшно. Он ошибся, думая, что пережил самый жуткий час. Нет — тот наступил сейчас, и теперь надежды увидеть солнце действительно не осталось.
Всё кончено.
— Я могу видеть его?
— Разумеется, сэр. Пожалуйста, ваши документы.
В палате царил полумрак. Опущенные шторы отсекали свет, только ночник отбрасывал жёлтое пятно света на подушки, тенями расчерчивая бледное лицо Грегори. Негромко пищал монитор. Раствор в капельнице казался густым, как расплавленный мёд.
Майкрофт присел на край постели. Он жадно оглядывал Грегори — действительно, никаких ран. Ловко нанесённый грим, умелые побои, так, чтобы не повредить внутренние органы, и жажда — чтобы жертва выглядела достаточно измождённой.
«Будь ты проклят, Мориарти. Будь проклят я сам».
— Ты конченый ублюдок, Холмс, но я всё равно люблю тебя, — не поднимая век, прошептал Грегори.
Сердце оборвалось.
— Что… они рассказали тебе?
— Всё, Майкрофт, абсолютно всё. Как ты угрожал сдать Морана МИ-5. Его бы запытали на допросах, а потом убили, верно? И ты это знал. — Голос Грегори звучал хрипло. Каждый неровный вздох его отдавался Майкрофту жгучей болью в сердце. Он погибал с каждым новым словом, но ловил их, словно капли дождя в пустыне. Он должен был узнать, наконец, свой приговор.
— Джим звонил тебе. Сам Мориарти тебе звонил, предлагал любые условия в обмен на неприкосновенность Морана. Ты отказался. — Грегори скривился, облизнул пересохшие губы. Майкрофт поспешно подал ему бутылку минералки со стола, поддержал под затылок, пока тот пил — жадно, стуча зубами о горлышко.
Каждый жест, каждый взгляд выжигал сердце. Майкрофт каменел, понимая, что прощения не будет.
— Ты хотел иметь рычаг давления. Завести себе дрессированного короля преступного мира. — Грегори сглотнул, отдышался. Внезапно распахнул глаза — и Майкрофт отшатнулся, как от удара, — столько светилось в них усталой, безнадёжной тоски.
— Почему ты не возражаешь, Холмс? Не убеждаешь меня, что всё ложь?
— Потому что это — правда, — сипло ответил Майкрофт и отвёл взгляд. Переплёл подрагивающие пальцы. — Я говорил брату и повторял Мориарти: неравнодушие — не преимущество. Я верил в это, а он доказал обратное. Я действительно ублюдок, Грегори: если бы не эти кошмарные сутки, так и не понял бы ничего. — Майкрофт судорожно вздохнул. Помедлив, поднялся, глядя в сторону. — Я пойду. Врачи сказали, ты будешь в порядке. Я знаю, что такое простить невозможно, и не буду тебя мучить ещё дольше.
Он повернулся к выходу. Ему казалось, что на плечи давит бетонная плита, а воздух сгустился и залепил ноздри влажной духотой. Ночь… бесконечная ночь застилала глаза. Солнце никогда не встанет, потому что в последний час перед зарей оно погибло.
— Нет.
Мурашки оцарапали спину, морозные, колючие.
— Холмс. Сядь на место, идиот. Я прощаю тебя — давно простил. — Верить, не верить? Майкрофт впился ногтями в ладони, скованный иррациональным страхом: вдруг ему только кажется. Вдруг это игра воображения. Но Грегори продолжил, и голос его окреп: — Я знал с самого начала, что ты равнодушный засранец, но, видишь ли… Я люблю тебя. На самом деле это очень просто, Майкрофт. И делает нас обоих сильнее. — Грегори перевёл дыхание и просипел раздражённо: — Ты меня поцелуешь уже или нет?
Как Майкрофт оказался возле постели, он не запомнил. Мысли стёрлись, остались только ощущения: горячие сухие губы, солоноватая кожа, хриплые стоны и настойчивое, исступлённое: «Я люблю тебя, люблю, сукин сын». Тьма взорвалась золотыми брызгами солнца. Оно поглотило мир, ликующее и яркое, и Майкрофт целовал свой собственный, теперь по-настоящему обретённый огонь. Неравнодушие — не преимущество, когда невзаимно.
— Мистер Мориарти, — предупреждающе сказал Бонд. Себастиан мгновенно насторожился, смещаясь поближе к Джиму.
— Ладно, парни, я устал от этого фарса. — Нормальным тоном сообщил тот. — Квентин, да отцепись ты от моего костюма, сделай одолжение. Это «Хьюго Босс», между прочим. — Джим брезгливо отряхнулся. — И да, не забудь проследить, негласно, разумеется, как Майкрофт усвоил урок. Я проверю. Моран, уходим.
Кью с минуту мрачно взирал на удаляющуюся спину брата, потом достал планшет. Изображение на экране М погасло.
— Реанимация? Что вы, мистер Холмс. Он сейчас в палате № 5: сильное обезвоживание, множественные гематомы, но в целом ничего страшного. Через пару дней будет как новенький.
Понадобилась целая минута, чтобы Майкрофт осознал услышанное. Обрывки догадок сложились в одну. Вчерашнее озарение обрело новый смысл, и холодный пот потёк по спине. Майкрофту стало по-настоящему страшно. Он ошибся, думая, что пережил самый жуткий час. Нет — тот наступил сейчас, и теперь надежды увидеть солнце действительно не осталось.
Всё кончено.
— Я могу видеть его?
— Разумеется, сэр. Пожалуйста, ваши документы.
В палате царил полумрак. Опущенные шторы отсекали свет, только ночник отбрасывал жёлтое пятно света на подушки, тенями расчерчивая бледное лицо Грегори. Негромко пищал монитор. Раствор в капельнице казался густым, как расплавленный мёд.
Майкрофт присел на край постели. Он жадно оглядывал Грегори — действительно, никаких ран. Ловко нанесённый грим, умелые побои, так, чтобы не повредить внутренние органы, и жажда — чтобы жертва выглядела достаточно измождённой.
«Будь ты проклят, Мориарти. Будь проклят я сам».
— Ты конченый ублюдок, Холмс, но я всё равно люблю тебя, — не поднимая век, прошептал Грегори.
Сердце оборвалось.
— Что… они рассказали тебе?
— Всё, Майкрофт, абсолютно всё. Как ты угрожал сдать Морана МИ-5. Его бы запытали на допросах, а потом убили, верно? И ты это знал. — Голос Грегори звучал хрипло. Каждый неровный вздох его отдавался Майкрофту жгучей болью в сердце. Он погибал с каждым новым словом, но ловил их, словно капли дождя в пустыне. Он должен был узнать, наконец, свой приговор.
— Джим звонил тебе. Сам Мориарти тебе звонил, предлагал любые условия в обмен на неприкосновенность Морана. Ты отказался. — Грегори скривился, облизнул пересохшие губы. Майкрофт поспешно подал ему бутылку минералки со стола, поддержал под затылок, пока тот пил — жадно, стуча зубами о горлышко.
Каждый жест, каждый взгляд выжигал сердце. Майкрофт каменел, понимая, что прощения не будет.
— Ты хотел иметь рычаг давления. Завести себе дрессированного короля преступного мира. — Грегори сглотнул, отдышался. Внезапно распахнул глаза — и Майкрофт отшатнулся, как от удара, — столько светилось в них усталой, безнадёжной тоски.
— Почему ты не возражаешь, Холмс? Не убеждаешь меня, что всё ложь?
— Потому что это — правда, — сипло ответил Майкрофт и отвёл взгляд. Переплёл подрагивающие пальцы. — Я говорил брату и повторял Мориарти: неравнодушие — не преимущество. Я верил в это, а он доказал обратное. Я действительно ублюдок, Грегори: если бы не эти кошмарные сутки, так и не понял бы ничего. — Майкрофт судорожно вздохнул. Помедлив, поднялся, глядя в сторону. — Я пойду. Врачи сказали, ты будешь в порядке. Я знаю, что такое простить невозможно, и не буду тебя мучить ещё дольше.
Он повернулся к выходу. Ему казалось, что на плечи давит бетонная плита, а воздух сгустился и залепил ноздри влажной духотой. Ночь… бесконечная ночь застилала глаза. Солнце никогда не встанет, потому что в последний час перед зарей оно погибло.
— Нет.
Мурашки оцарапали спину, морозные, колючие.
— Холмс. Сядь на место, идиот. Я прощаю тебя — давно простил. — Верить, не верить? Майкрофт впился ногтями в ладони, скованный иррациональным страхом: вдруг ему только кажется. Вдруг это игра воображения. Но Грегори продолжил, и голос его окреп: — Я знал с самого начала, что ты равнодушный засранец, но, видишь ли… Я люблю тебя. На самом деле это очень просто, Майкрофт. И делает нас обоих сильнее. — Грегори перевёл дыхание и просипел раздражённо: — Ты меня поцелуешь уже или нет?
Как Майкрофт оказался возле постели, он не запомнил. Мысли стёрлись, остались только ощущения: горячие сухие губы, солоноватая кожа, хриплые стоны и настойчивое, исступлённое: «Я люблю тебя, люблю, сукин сын». Тьма взорвалась золотыми брызгами солнца. Оно поглотило мир, ликующее и яркое, и Майкрофт целовал свой собственный, теперь по-настоящему обретённый огонь. Неравнодушие — не преимущество, когда невзаимно.
Страница 8 из 9
