Перемирие

Было больно, а ещё больше — обидно и хотелось мстить. Мстить за унижение во дворе, за снисходительно-презрительное отношение, за порку, которая для посторонних выглядела пыткой, а на самом деле была наказанием — за то, что Отто тревожился и рисковал своей жизнью. Хотелось мстить за всё, даже за то, что Отто очнулся не в тюрьме, а в этой светлой и безликой комнате, на чистых простынях. Конечно, он и сам отчасти был виноват. Рамон оказался прав: иногда Отто думал не тем местом или не думал вообще. Да что там прилететь днём в логово врага! С самого начала нужно было это прекратить и забыть об Альмейде, довольствовавшись трофеем, а он польстился на толстый хрен и в итоге оказался в плену.

Решив, что сейчас утро следующего дня, Отто понял, что пора удирать, если будет такая возможность. Как был, нагишом, он сполз с кровати и поёжился. Рубцы от плети так и горели, хотя это можно было пережить. Кажется, их даже намазали какой-то мазью, и из-за этого Отто разозлился ещё сильнее. Он нахально распахнул окно и понял, что удрать не получится: по крыше дома напротив, разминая крылья, разгуливал стражник. И в самом деле, не думал же он, что его так просто отпустят!

Отто услышал шаги и так и замер у окна. Захлопывать раму было поздно, прыгать на кровать и притворяться спящим — глупо.

Альмейда явился один, откуда-то узнал, что он пришёл в себя. Закрыл за собой дверь, но больше не двигался, рассматривал голого Отто с каким-то странным выражением лица. Тот не выдержал, прыжком оказался рядом с ним и вцепился ему в горло. Не пытаясь сопротивляться, Альмейда подхватил его, донёс до кровати и предсказуемо обрушился сверху. Они уже выяснили, что этот способ успокоить Отто действует безотказно, но только не теперь. Отто отбивался как мог и наконец укусил Альмейду в плечо, да так, что брызнула кровь.

Тот вскрикнул — от неожиданности, конечно. Казалось немыслимым, что такой человек покажет, что ему больно. Но, к счастью, он его отпустил. Отто отполз подальше, понимая, что, возможно, это конец, Альмейда такого не простит — сопротивления и боли. Вкус крови был противен, Отто утёр рот и перевёл дыхание. Тело хотело жить, ему было страшно. Крылья развернулись помимо воли и накрыли плечи, защекотали кожу, пытаясь защитить и согреть.

Взгляд Альмейды, в котором только что читалось желание убивать, вдруг потух. Сев на постель спиной к Отто, Альмейда сгорбился и произнёс:

— Дай угадаю, что я сделал не так. Я неправильно поступил, что наказал тебя?

Отто скривился, всё у него внутри клокотало от злости, в которую мгновенно переплавился страх:

— Да неужели догадался, что я не несмышлёный ребёнок и тем более не твоя собственность?

— Я испугался, — тихо сказал Альмейда. Его спина, обтянутая мундиром, не шевелилась, прорези были расшнурованы кое-как, завязки небрежно висели. Не в силах вынести этой картины, Отто подобрался поближе и дрожащими от пережитого руками завязал банты.

— Я должен расценивать это признание как свидетельство доверия? — не удержался он, отмечая, что находится слишком близко.

— Как хочешь, — устало сказал Альмейда.

Отто уселся на колени, сосредоточенно глядя на его спину и выбившиеся из-под ленты волосы.

— Меня казнят? — спросил он.

— За что тебя казнить? — удивился Альмейда, даже обернулся к нему.

— Ну как, — усмехнулся Отто. — Дриксенский шпион и диверсант.

— У нас нет официально объявленной войны, — пояснил Альмейда всё тем же похоронным тоном. — Ты сбился с курса, заблудился, тебя по ошибке приняли за шпиона и даже подвергли пыткам, но вице-адмирал Вальдес тебя узнал. Как только сможешь летать, тебя проводят до границы. Инцидент исчерпан.

Отто сосредоточенно помолчал; всё ещё хотелось убить или причинить вред, но первоначальный запал уже схлынул.

— Ты же понимаешь, что всё кончено, — сказал он, глядя на свои руки с парой сломанных ногтей.

Альмейда вздохнул и на минуту прикрыл глаза.

— Странно было бы, если бы после моего срыва ты захотел, чтобы всё было по-прежнему.

Отто не знал, что на это ответить, разве что — ты прав, — но это и так было понятно.

Откинувшись назад, Альмейда взял его за руку и рассмотрел следы от верёвок.

— Прости, — сказал он с явным трудом. — Я был слишком зол, напуган и слишком полагал себя правым.

— Теперь ты знаешь, что так поступать нельзя, и я думаю, этот опыт пошёл тебе на пользу, и пригодится в дальнейшем, — сказал Отто, не отнимая руки. Альмейда совершенно естественным жестом поцеловал его запястье с содранной кожей, и Отто дёрнул руку к себе.

— Я, конечно, люблю это дело, но не до такой степени, — уведомил он.

Кивнув, Альмейда поднялся, одёрнул мундир, и лицо его стало бесстрастным и холодным.

— Примите мои извинения, капитан Бюнц, — официально сказал он, дождался скупого кивка Отто и ушёл.