Участковый

По пыльной дороге, ведущей на окраину посёлка, шло четверо человек: трое мужиков и один мальчишка. Все они несли с собой вёдра и лопаты — дело шло к окончанию бабьего лета и пора было копать картошку. Шли молча — сбора урожая, хоть только благодаря ему они выживали в последние годы, никто не любил. Но выбирать было не из чего, да и, в общем-то, незачем. Поэтому и собрались всей семьёй, не взяв с собой только женщин, чтобы не мешали уговорить в процессе пару, а может, и больше, бутылок водки, захваченных, конечно, с собой и весело звенящих в ведре, что держал старший из мужиков.

Путь до огорода был не так уж и далёк — тот находился за старой промбазой на берегу маленького озера, которое все, от мала до велика, в посёлке, к недоумению мальчика, шедшего вместе со своими двумя дядьками и отцом, называли Ирюпинским.

Дойдя до картофельника, мужчины первым делом пропустили по стаканчику и только потом взялись за лопаты. Дело шло споро — взрослые подкапывали уже пожухшие кусты картошки, а мальчишка в две руки её собирал, изредка зарываясь глубоко в землю. Но ближе к середине поля мужики немного подустали, мальчик тоже выдохся, и они присели отдохнуть.

Пока дядьки и отец раскуривали папиросы и опустошали потихоньку уже початую бутылку, мальчишка наслаждался бутербродами и чаем из термоса и обдумывал, как сбежать хоть на несколько минут на старую промбазу — выкурить с утра припасённую папироску. Хоть он и не сомневался, что его дядьки и отец прекрасно знали о том, что он курит, но всё равно наглеть и дымить перед ними, чтоб заработать как минимум леща, он не собирался.

Поозиравшись по сторонам и поняв, что уйти незаметно у него не получится, мальчик решился спросить о том, что давно вызывало у него недоумение, — о странном названии озера, у берегов которого они как раз расположились на отдых.

— Пап, а почему озеро Ирюпинским называется?

— Озеро? — оторвавшись от разгоревшегося несколько жарко спора, через несколько секунд переспросил его отец. — Знаешь…

— Ха, да не слушай ты его! — перебив его, рассмеялся дядя Вова. — Он в то время в армии кирзачи стаптывал и эту историю только понаслышке знает.

— А расскажите, дядя Вова!

— Значит, дело было так…

Летнее утро накрыло тяжёлым, удушливым зноем маленький посёлок, расположившийся в распадке между двумя сопками. Сонные и вялые от жары люди неспешно выходили из своих домов и шли на работу, сквозь зубы матеря погоду и будний день. А в поселковом клубе, за дверью с вывеской «Участковый», мужчина, зевая, встал с дивана, на который прилёг отдохнуть пару часов назад, и уселся за стол, с тоской оглядывая кипы ещё не разобранных бумаг.

— Игнатьич! — хлопнув дверью, вбежал в кабинет участкового довольно немолодой мужчина в потёртом твидовом пиджаке и чёрных отутюженных брюках. Остановившись на пороге, он отдышался, согнувшись при этом в три погибели, и вновь повторил: — Игнатьич!

Сидевший за столом капитан милиции устало поднял голову от бумаг, над которыми трудился уже вторые сутки, и произнёс тоскливо:

— Что случилось, Олег Фёдорович?

Олег Фёдорович Лонков поначалу усмехнулся, увидев полные грусти и покрасневшие от недосыпа глаза участкового, а потом, вспомнив причину своего появления у него, выдохнул:

— Магазин…

— Что магазин? — насупился милиционер. Алексей Игнатьевич заступил в должность спустя год после двух громких преступлений лета тысяча девятьсот семьдесят первого года, в ходе расследования одного из которых был убит прежний участковый инспектор. И вот уже без малого пять лет хранил порядок на своей территории. Конечно, хватало проблем и мелких правонарушений, но таких громких и резонансных преступлений, как убийство детьми своего отца или игра в футбол зашитой в мяч головой милиционера, больше не случалось.

— Ограбили магазин мой и Витьку-бича порешили! — воскликнул Олег Фёдорович, картинно заламывая руки, несколько преувеличивая собственную трагедию. Деньги в кассе он оставил вчера вечером только из-за того, что их было немного, и вернуть выручку можно было всего лишь за удачных полдня, которые теперь хоть как его ожидали в скором будущем. Шутка ли, ограбление, да ещё и с убийством — всякий заглянет поглазеть на место преступления, а зайдя — скорей всего, что-нибудь и купит, чтоб лишний раз до магазина не тащиться. А Виктора Попова ему было совершенно не жаль. Да и зачем жалеть бича и пьяницу, от которого не было фактически никакой пользы? Но перед Игнатьичем, как того звали чаще всего, он готов был изобразить и искреннюю скорбь, и вообще всё что угодно — лишь бы участковый не замечал день ото дня копившейся стопки заявлений по факту его, Лонкова, мелкого мошенничества, а если говорить по-простому, обвеса. И участковый не замечал — зато всегда имел возможность получить и дефицитные стройматериалы, и забористую бражку, которую ставила жена Олега Фёдоровича.