Ведьма

1. Ей осталось всего два слова

— Бинты, полотенца, несите что угодно!

Ведьма, зажав живот руками, с ужасом смотрела на носившихся и надрывавших глотки Пауков. Рядом баюкала свою руку Соль, на полу лежал побелевший Бык — кто-то подложил ему под голову грязно-розовый рюкзак, в паре метров сидел, прислонившись к стене, Хромой. Ведьме хотелось повернуть голову, посмотреть назад, туда, куда уставился Хромой. Посмотреть на гору трупов, для которой в морге Могильника не было места. В последний раз посмотреть на Черепа, пока его не забрали.

Ведьма прижалась к дрожавшей Соли. Короткие светлые волосы последней топорщились, как перья менявшего оперение птенца, левой ногой Соль стучала по полу, а культя правой ноги дрожала.

Хотелось спать. Закрыть глаза, опустить руку и позволить внутренностям выпасть на ледяную белую плитку.

И Ведьма заснула.

Это был самый крепкий, самый спокойный, самый короткий сон. Случайный глоток воздуха, вырванный с боем тонущим человеком. Последние спокойные минуты младенца в утробе матери перед тем, как он осознает, что ему перестало хватать места.

Последние секунды перед рассветом.

И Ведьма проснулась. Тёплый, непроницаемый кокон одеяла, сопение с соседних кроватей, беспорядок в общей спальне, оглушающе громкий щебет птиц, прохладный, играющий с занавесками ветер, нашедший путь в спальню через приоткрытое окно, сладковатый запах, словно смесь запахов недавно сорванных трав и моркови, накрывал всех в спальне, словно второе одеяло.

На подоконнике медленно роняла свои ярко пахнувшие белые соцветия цикута в банке.

Ведьма вскочила и побежала в уборную. Из зеркала на неё смотрела маленькая девочка, на тринадцать лет младше, чем была вчера.

Она ясно помнила, как в её первый день в Доме девочки сбежали к ручейку неподалёку от Дома и нарвали много-много сладко пахнувших белых цветов.

И в который раз она оказывается в этом дне?

Слёзы обожгли холодные щёки. У маленькой зеркальной девочки лицо вмиг покрылось пятнами, а глаза опухли, стерев все следы нынешней и будущей красоты. Вот она — с красным носом, из которого не перестают течь сопли, поредевшими слипшимися волосами, искажённым лицом. Вот её истинное лицо.

— А-а-а!

Зеркало разбилось, а уши пронзила боль. Что это?!

Испуганная до смерти Ведьма медленно подняла руки, провела ими по ушам и шее и поднесла их к лицу. Маленькие детские ладошки были в тёмно-красной крови. Ведьма больше не слышала щебета птиц. Только неясный гул и один единственный голос.

— Всё хорошо. Я здесь.

Ведьма обернулась и посмотрела на Черепа, стоявшего в дверном проёме, — взрослого и мёртвого — таким он был, когда Ведьма заснула. Восковая кожа, заплывшие глаза, рана в животе, окрасившая его жёлтую футболку в бордовый цвет. Восходящее солнце создавало ореол света за его спиной, а запах цикуты кружил голову.

Череп прикоснулся к ушам Ведьмы, провёл гигантскими ладонями вдоль шеи к плечам и обратно, собирая не перестававшую течь кровь.

— Ты оглохнешь, но меня всё равно услышишь, ослепнешь — меня увидишь, умрёшь — я буду жить в тебе. Ты же этого хотела, да? Теперь мы всегда будем вместе.

Череп улыбнулся, обхватив своими огромными руками шею Ведьмы. Хруст, боль и она снова засыпает. Но теперь уже с ним. Навсегда…

Ведьма открыла глаза, захлёбываясь терпким влажным воздухом — неужели его всегда было так много?

— Наконец-то проснулась!

С хриплым сипением поднявшись и заправив спадавшие на лицо седые волосы за уши, Ведьма посмотрела на вислоухого большеглазого мальчика, разбудившего её стуком бус из колокольчиков и грецких орехов.

— Ты была права, — воскликнул мальчик. — Эти бусы и правда отгоняют кошмары! Хотя, чего я удивляюсь — это же ты их сделала.

— Когда пришёл?

— Да только что!

«Только что» могло означать минуту назад, час назад, день назад, месяц назад или любую дату по желанию. Этот мальчик не ладил со временем, относился к нему, как к предателю. Нервно оглядывался на сотни развешенных переставших работать часов, как на злейших врагов — Ведьма множество раз пыталась их чинить, некоторое время внутри домика даже раздавалось тиканье — как шажки множества маленьких неуклюжих зверьков, но часы снова останавливались. Ведьма вздыхала и снова по мере возможностей возобновляла их ход, но с тех пор, как встретила мальчика, прекратила попытки. Сложно заниматься тем, что ненавидит тот, кто стал ей по-своему дорог. Сложно чинить сотни часов, ведь она — Ведьма, а не Часовщик.

— Хватит уже, — просипела Ведьма. — Они не кусаются.

— О нет, ещё как кусаются! — проворчал мальчик, распахивая сундук с золотыми монетами и картами сокровищ.

Несложно было прочитать его главный страх, даже не будучи чудотворцем — до дрожи в ногах он боялся постареть, опоздать, не успеть чего-то.