Фандом: Жил-был пес. Занавесочная история про колбасу, трудовую инспекцию и невозможность совместного проживания. Заходи, если что, просто так, если не с кем напиться, и тоска накатила, и хочется выть на луну, и нашелся коньяк, и достали все морды и лица — заходи, что уж там, все равно без тебя не засну. Заходи поболтать о знакомых и прочих придурках, я стаканы помою и в угол задвину носки, от прилипшего кофе очищу забытую турку — потому что иначе мы сдохнем с похмельной тоски. Заходи, не стесняйся, ну я ж тебе не посторонний, приноси колбасу, под коньяк она самое то! Заходи, потому что… ну ты меня сам уже понял, так что, это, дружище — давай заходи, если что.
Добавить в моё избранное
6 мин, 7 сек 2310
— Ну шо, опять? — сипит Волк, открывая обшарпанную дверь. Пес стоит на пороге, с трудом удерживая огромные пакеты. — А-а, это ты. Да заходи давай, чего стоишь как не родной?
И, окинув взглядом крошечную прихожую, добавляет виновато:
— Извини, у меня не убрано. На охоте был.
Пес понимающе пожимает плечами и заносит пакеты внутрь. В них что-то стучит-бренчит, полиэтиленовые ручки тянутся, рвутся. Из пакетов настойчиво тянет теплым хлебом и колбасой. Судя по запаху, сырокопченой. Португальской или испанской — непонятно: паприка и чеснок сбивают с толку.
«Скорее всего, испанская», — решает Волк и облизывается.
Пес завороженно смотрит на него, а потом, покраснев, отворачивается.
Волк начинает метаться по квартире с тряпкой, лихорадочно стирая пыль, пытается отмыть засаленную, пахнущую воблой клеенку и запихнуть глубже под диван стоящие колом носки.
— У вас там шо, опять свадьба? — кивает он в сторону пакета, заходя на третий уборочный круг — на сей раз с веником. — Малой же не дорос еще вроде?
Он останавливается и вдумчиво всматривается в грустные карие глаза Пса и почти заживший шрам на губе. В прошлую встречу его не было. Или был?
— Или помер кто? — Он судорожно роется в пакете, извлекая на свет божий здоровенную бутылку самогона. — Ты шо опять такой побитый весь?
— Да нет, все в принципе нормально, — говорит Пес. — Это меня хозяин так, на память о былой дружбе — жадность проснулась. Да ты помнишь, я рассказывал же. В общем, я, как ты и советовал, навел на хозяев сначала трудовую инспекцию, потому прокуратуру. Насчитали они штрафов гору, а мне компенсацию за пятнадцать лет без отпуска. Пенсию оформил, так что это мы с тобой вроде как отмечаем мое официальное вступление в преклонный возраст. Старость, короче.
— Я в прошлый раз заметил, какая у тебя старость. Драл, как молодой.
Пес краснеет и отводит глаза. Волк знает, что тот стесняется разговоров о сексе, стесняется разницы в возрасте, но не может понять почему: Пес — красивый, породистый мужик, и, в отличие от Волка, седина в его густых каштановых волосах только намечается. И глаза у него грустные.
Но он совсем не умеет принимать комплименты, совсем не умеет — это Волк на службе своей оборотневой наблатыкался. Не умеешь в комплименты — никаких тебе работающих ксероксов в канцелярии, это каждый дурак знает.
Пес краснеет и зачем-то лезет в пакет, из которого свисает длинным хвостом бельевая веревка, заканчивающаяся петлей. Волк сглатывает, и перед глазами встает прошлогодняя картина: лампочка Ильича в подъезде, Пес, пытающийся накинуть на нее веревку и затянуть на манер лассо. И глаза эти, мать их, в душу.
— Чего в подъезде-то гадишь, висельник, — спросил он тогда у Пса, которого раньше видел только в лифте. Даже не здоровались.
— Да тут хоть соседи увидят, — ответил тот. — Дома я буду полгода вонять, пока кто-нибудь догадается дверь вскрыть.
Волк в ужасе от некстати накатившего флэшбэка отбирает веревку и уносится в ванную. От греха, как говорится, подальше. Запертая дверь гасит звук, но все равно слышно, как Пес нервно постукивает пальцами по столу. «Был бы хвост — хлестал бы себя по бокам», — хмыкает Волк и сует голову под холодную воду. Из зеркала на него скалится вполне симпатичный хищник средних лет, светловолосый (зато раннюю седину не видно), желтоглазый. Нормальный такой оборотень в погонах, погоны в шкафу, шкаф на работе, работа собачья. И ноги еще кормят.
Все как у всех. Почти.
Пес только его, личный. Никаких всех. Пусть только по субботам и немного по утрам в воскресенье, зато целиком и со всеми его песьими заморочками и потрохами. С губами, глазами и вообще — его. И все тут.
— Ты сдурел, Серый? — спрашивает Пес удивленно. Серый всегда умиляется — нет, ну натурально круто уметь так приподнимать брови, двигая при этом ушами. Сверхспособность, не иначе. Он однажды, пока Пес спал, все утро перед зеркалом провел: повторить пытался. Не вышло. Даром, что оборотень.
— Сам сдурел! — отвечает он, вспоминая, надежно ли спрятал веревку и не перекинуть ли ее потом через балкон соседям. — Я думал, ты опять вешаться пришел.
Оба синхронно вздыхают. Пес достает из морозильника бутыль, разливает по стопкам.
— Точно сдурел. Я тебе веревку бельевую принес, чтобы ты, дитя природы, носки на батарее не сушил, — говорит он, выкладывая на хлеб колбасу. «Чоризо», — довольно хмыкает Волк, и торжествующе тащит прямо из-под ножа колбасный хвостик, и закидывает в пасть, толком не разжевав. Пес бьет его своей мохнатой лапой по руке и отбирает второй хвостик.
«Собаки тоже хищники», — вспоминает Волк, когда они смешно, совсем как подростки, сталкиваются зубами, целуясь.
— Вкусный, — говорит он вроде бы о колбасном хвостике.
— Ты тоже ничего, — заверяет его Пес и тянется к нормальному, полноразмерному бутерброду.
И, окинув взглядом крошечную прихожую, добавляет виновато:
— Извини, у меня не убрано. На охоте был.
Пес понимающе пожимает плечами и заносит пакеты внутрь. В них что-то стучит-бренчит, полиэтиленовые ручки тянутся, рвутся. Из пакетов настойчиво тянет теплым хлебом и колбасой. Судя по запаху, сырокопченой. Португальской или испанской — непонятно: паприка и чеснок сбивают с толку.
«Скорее всего, испанская», — решает Волк и облизывается.
Пес завороженно смотрит на него, а потом, покраснев, отворачивается.
Волк начинает метаться по квартире с тряпкой, лихорадочно стирая пыль, пытается отмыть засаленную, пахнущую воблой клеенку и запихнуть глубже под диван стоящие колом носки.
— У вас там шо, опять свадьба? — кивает он в сторону пакета, заходя на третий уборочный круг — на сей раз с веником. — Малой же не дорос еще вроде?
Он останавливается и вдумчиво всматривается в грустные карие глаза Пса и почти заживший шрам на губе. В прошлую встречу его не было. Или был?
— Или помер кто? — Он судорожно роется в пакете, извлекая на свет божий здоровенную бутылку самогона. — Ты шо опять такой побитый весь?
— Да нет, все в принципе нормально, — говорит Пес. — Это меня хозяин так, на память о былой дружбе — жадность проснулась. Да ты помнишь, я рассказывал же. В общем, я, как ты и советовал, навел на хозяев сначала трудовую инспекцию, потому прокуратуру. Насчитали они штрафов гору, а мне компенсацию за пятнадцать лет без отпуска. Пенсию оформил, так что это мы с тобой вроде как отмечаем мое официальное вступление в преклонный возраст. Старость, короче.
— Я в прошлый раз заметил, какая у тебя старость. Драл, как молодой.
Пес краснеет и отводит глаза. Волк знает, что тот стесняется разговоров о сексе, стесняется разницы в возрасте, но не может понять почему: Пес — красивый, породистый мужик, и, в отличие от Волка, седина в его густых каштановых волосах только намечается. И глаза у него грустные.
Но он совсем не умеет принимать комплименты, совсем не умеет — это Волк на службе своей оборотневой наблатыкался. Не умеешь в комплименты — никаких тебе работающих ксероксов в канцелярии, это каждый дурак знает.
Пес краснеет и зачем-то лезет в пакет, из которого свисает длинным хвостом бельевая веревка, заканчивающаяся петлей. Волк сглатывает, и перед глазами встает прошлогодняя картина: лампочка Ильича в подъезде, Пес, пытающийся накинуть на нее веревку и затянуть на манер лассо. И глаза эти, мать их, в душу.
— Чего в подъезде-то гадишь, висельник, — спросил он тогда у Пса, которого раньше видел только в лифте. Даже не здоровались.
— Да тут хоть соседи увидят, — ответил тот. — Дома я буду полгода вонять, пока кто-нибудь догадается дверь вскрыть.
Волк в ужасе от некстати накатившего флэшбэка отбирает веревку и уносится в ванную. От греха, как говорится, подальше. Запертая дверь гасит звук, но все равно слышно, как Пес нервно постукивает пальцами по столу. «Был бы хвост — хлестал бы себя по бокам», — хмыкает Волк и сует голову под холодную воду. Из зеркала на него скалится вполне симпатичный хищник средних лет, светловолосый (зато раннюю седину не видно), желтоглазый. Нормальный такой оборотень в погонах, погоны в шкафу, шкаф на работе, работа собачья. И ноги еще кормят.
Все как у всех. Почти.
Пес только его, личный. Никаких всех. Пусть только по субботам и немного по утрам в воскресенье, зато целиком и со всеми его песьими заморочками и потрохами. С губами, глазами и вообще — его. И все тут.
— Ты сдурел, Серый? — спрашивает Пес удивленно. Серый всегда умиляется — нет, ну натурально круто уметь так приподнимать брови, двигая при этом ушами. Сверхспособность, не иначе. Он однажды, пока Пес спал, все утро перед зеркалом провел: повторить пытался. Не вышло. Даром, что оборотень.
— Сам сдурел! — отвечает он, вспоминая, надежно ли спрятал веревку и не перекинуть ли ее потом через балкон соседям. — Я думал, ты опять вешаться пришел.
Оба синхронно вздыхают. Пес достает из морозильника бутыль, разливает по стопкам.
— Точно сдурел. Я тебе веревку бельевую принес, чтобы ты, дитя природы, носки на батарее не сушил, — говорит он, выкладывая на хлеб колбасу. «Чоризо», — довольно хмыкает Волк, и торжествующе тащит прямо из-под ножа колбасный хвостик, и закидывает в пасть, толком не разжевав. Пес бьет его своей мохнатой лапой по руке и отбирает второй хвостик.
«Собаки тоже хищники», — вспоминает Волк, когда они смешно, совсем как подростки, сталкиваются зубами, целуясь.
— Вкусный, — говорит он вроде бы о колбасном хвостике.
— Ты тоже ничего, — заверяет его Пес и тянется к нормальному, полноразмерному бутерброду.
Страница 1 из 2
