Фандом: Жил-был пес. Занавесочная история про колбасу, трудовую инспекцию и невозможность совместного проживания. Заходи, если что, просто так, если не с кем напиться, и тоска накатила, и хочется выть на луну, и нашелся коньяк, и достали все морды и лица — заходи, что уж там, все равно без тебя не засну. Заходи поболтать о знакомых и прочих придурках, я стаканы помою и в угол задвину носки, от прилипшего кофе очищу забытую турку — потому что иначе мы сдохнем с похмельной тоски. Заходи, не стесняйся, ну я ж тебе не посторонний, приноси колбасу, под коньяк она самое то! Заходи, потому что… ну ты меня сам уже понял, так что, это, дружище — давай заходи, если что.
Добавить в моё избранное
6 мин, 7 сек 2312
— Будем, — просто говорит Волк.
Захмелевший Пес веселеет, становится раскованнее, игривее. Пьяный в дымаган Волк орет «Щаз спою!» и отправляет в жопу свою мнимую нордическую неприступность. И закусывает испанскую колбасу пупырчатым китайским огурцом, и подпевает«Ой, там на горi», которую нежно любит еще со свадьбы дочки песьего начальника.
Утром они просыпаются в обнимку, и, неловко вспыхнув, откатываются подальше друг от друга. Каждый гребаный раз Серый думает, что надо бросать пить.
Каждый гребаный раз у Пса на морде такое виноватое выражение, как будто он не мужика трахнул по обоюдному согласию, а проводил в прямом эфире сеансы зоонекропедофилии на рыбках гуппи. С особой жестокостью, эзотерическими завываниями и бубном.
Клеенка на столе завязана узлом, и Волк пытается вспомнить, кто кого на нем драл и случилось это до того, как они запивали самогон невесть откуда взявшейся горилкой, или после. И тоже на всякий случай делает виноватое выражение морды.
— Тебе не идет, — хмыкает Пес, предусмотрительно вытаскивая из-под подушки аспирин, и лезет в холодильник за минералкой.
— Сам знаю, — отвечает Волк. — Это для порядка.
Пес отводит глаза. Сейчас Волк поднимется — простыня спадет обязательно, обнажая крепкую задницу в засосах, — и, собрав остатки нордического темперамента, невозмутимо прошествует в ванную. И можно будет уходить, не забыв оставить таблетки. Главное — не допивать весь рассол, который хоть и от китайских огурцов, но с похмелья не хуже отечественного.
Волк не уходит, задумчиво теребит простыню и смотрит на Пса своими невозможными желтыми глазищами.
— Я тут подумал, — говорит он, и Пес напрягается. Сейчас Волк скажет, что пора расстаться, что это не дело, когда два взрослых мужика, а один уже на пенсии… И тогда Пес точно сядет дома посреди стерильной кухни, куда не проник за все годы его холостяцкого жития-бытия ни один вражеский микроб, и будет совершенно по-свински хлестать самогон из горла и заедать его острым перцем, не чувствуя вкуса. И даже носки разбросает. Попарно.
— Я подумал, — повторяет Волк и смотрит все так же внимательно. — Может, нам опять съехаться?
Пес облегченно выдыхает.
— Нет, — говорит он, и Волк окончательно расслабляется. — Я еще в прошлый раз задолбался твои носки с люстры снимать. И ты опять разожрешься и будешь страдать, как в прошлый раз, что нормативы сдать не сможешь и премии лишат.
— А когда я на охоту попрусь, — радостно подхватывает Волк, — ты опять на антидепрессанты сядешь. Сначала от тоски, а потом при виде кабаньей туши в джакузи.
— Не-е, нахрен, — хором выдают оба и начинают дико ржать.
Плавали, знаем. Чуть не убили друг друга, кувыркались по полу так, что соседи ментов вызвали. Волк, конечно, оборотневой своей ксивой посветил, да только к тому моменту у него расцветал фингал под глазом, а у Пса опухала прокушенная мочка уха.
Через час повеселевший Пес довольно выкатывается из волчьего логова. Серый стоит, подпирая косяк, и закуривает. Затхлый подъездный воздух тянет дым внутрь, но ему плевать. Затянувшись, он улыбается одними глазами и по сложившейся за этот сумасшедший год традиции говорит:
— Ну ты это. Заходи, если что.
Пес — тоже по сложившейся традиции — не отвечает, только машет рукой на прощание.
И поднимается двумя этажами выше, чтобы вернуться в следующую субботу.
Волк метко запускает окурок в жестяную пепельницу, потягивается и закрывает дверь.
Захмелевший Пес веселеет, становится раскованнее, игривее. Пьяный в дымаган Волк орет «Щаз спою!» и отправляет в жопу свою мнимую нордическую неприступность. И закусывает испанскую колбасу пупырчатым китайским огурцом, и подпевает«Ой, там на горi», которую нежно любит еще со свадьбы дочки песьего начальника.
Утром они просыпаются в обнимку, и, неловко вспыхнув, откатываются подальше друг от друга. Каждый гребаный раз Серый думает, что надо бросать пить.
Каждый гребаный раз у Пса на морде такое виноватое выражение, как будто он не мужика трахнул по обоюдному согласию, а проводил в прямом эфире сеансы зоонекропедофилии на рыбках гуппи. С особой жестокостью, эзотерическими завываниями и бубном.
Клеенка на столе завязана узлом, и Волк пытается вспомнить, кто кого на нем драл и случилось это до того, как они запивали самогон невесть откуда взявшейся горилкой, или после. И тоже на всякий случай делает виноватое выражение морды.
— Тебе не идет, — хмыкает Пес, предусмотрительно вытаскивая из-под подушки аспирин, и лезет в холодильник за минералкой.
— Сам знаю, — отвечает Волк. — Это для порядка.
Пес отводит глаза. Сейчас Волк поднимется — простыня спадет обязательно, обнажая крепкую задницу в засосах, — и, собрав остатки нордического темперамента, невозмутимо прошествует в ванную. И можно будет уходить, не забыв оставить таблетки. Главное — не допивать весь рассол, который хоть и от китайских огурцов, но с похмелья не хуже отечественного.
Волк не уходит, задумчиво теребит простыню и смотрит на Пса своими невозможными желтыми глазищами.
— Я тут подумал, — говорит он, и Пес напрягается. Сейчас Волк скажет, что пора расстаться, что это не дело, когда два взрослых мужика, а один уже на пенсии… И тогда Пес точно сядет дома посреди стерильной кухни, куда не проник за все годы его холостяцкого жития-бытия ни один вражеский микроб, и будет совершенно по-свински хлестать самогон из горла и заедать его острым перцем, не чувствуя вкуса. И даже носки разбросает. Попарно.
— Я подумал, — повторяет Волк и смотрит все так же внимательно. — Может, нам опять съехаться?
Пес облегченно выдыхает.
— Нет, — говорит он, и Волк окончательно расслабляется. — Я еще в прошлый раз задолбался твои носки с люстры снимать. И ты опять разожрешься и будешь страдать, как в прошлый раз, что нормативы сдать не сможешь и премии лишат.
— А когда я на охоту попрусь, — радостно подхватывает Волк, — ты опять на антидепрессанты сядешь. Сначала от тоски, а потом при виде кабаньей туши в джакузи.
— Не-е, нахрен, — хором выдают оба и начинают дико ржать.
Плавали, знаем. Чуть не убили друг друга, кувыркались по полу так, что соседи ментов вызвали. Волк, конечно, оборотневой своей ксивой посветил, да только к тому моменту у него расцветал фингал под глазом, а у Пса опухала прокушенная мочка уха.
Через час повеселевший Пес довольно выкатывается из волчьего логова. Серый стоит, подпирая косяк, и закуривает. Затхлый подъездный воздух тянет дым внутрь, но ему плевать. Затянувшись, он улыбается одними глазами и по сложившейся за этот сумасшедший год традиции говорит:
— Ну ты это. Заходи, если что.
Пес — тоже по сложившейся традиции — не отвечает, только машет рукой на прощание.
И поднимается двумя этажами выше, чтобы вернуться в следующую субботу.
Волк метко запускает окурок в жестяную пепельницу, потягивается и закрывает дверь.
Страница 2 из 2
