Фандом: Красавица и Чудовище. Война не заканчивалась. Никогда. То и дело просыпалась в его душе, зажигала болезненную ярость, с которой он не был в силах справиться, раздувала из ничего мучительное ощущение неправильности происходящего, от которого было невозможно избавиться. Даже заливая элем, даже заглушая шумными пирушками.
Добавить в моё избранное
7 мин, 59 сек 5290
Война оставалась.
Пожирала его изнутри, не давая жить спокойно. Бесполезно было даже пытаться вырвать её из сердца. Война лишь распалялась ещё больше, начинала бушевать ещё сильнее.
Стоило произнести неудачное слово, неудачную фразу — как тут же подступала столь оглушительная ярость, что мало что могло его успокоить. Лишь всплывающие в памяти картины крови, взрывов, ярости могли помочь. Могли утихомирить, заставить снова думать, заставить снова осознавать собственные действия.
Нельзя сказать, что Гастону когда-либо нравилась война. Такое никому не может нравиться, и он не был исключением. Однако, порой в голову приходила мысль, что скорее он сам цепляется за свои воспоминания, за ту пережитую им боль, за постоянно подгоняющий к нужной цели азарт…
Пламя в душе не может угаснуть, хотя Гастон изо всех сил пытается его потушить. Как может. Только вот… Что он может? Что он может сделать с собой в крошечном городке? Разве может душа исцелиться, когда вокруг столько счастливых лиц, когда никто не может понять? Разве могут воспоминания о войне исчезнуть, когда каждый камень, каждый дом навевает воспоминания? Разве может эта пытка прекратиться, когда в ней же его единственное спасение?
Воспоминания о беззаботном детстве — счастливом, радостном, в котором встречались мелкие огорчения, о которых даже говорить бы сейчас было стыдно. Воспоминания о ласковой улыбающейся матери, о школьных товарищах, с которыми было так весело играть вместе. Много ли людей, что были так важны для Гастона тогда, когда он был ребёнком, сейчас живы? Разве что Лефу да ещё пара человек. Больше никого не осталось. Никого из тех, кто хорошо знал его прежнего.
С той войны он вернулся целым, со всеми конечностями, с всего лишь парой шрамов. Большинство его друзей остались лежать в сырой и холодной земле. Ему повезло куда больше.
Жизнь больше никогда не кажется спокойной и счастливой, когда спадает иллюзия умиротворённости и радости. Ничего не остаётся прежним. Даже солнце светит иначе. А уж люди точно кажутся другими. Совсем не такими важными, как казалось раньше. И их жизни не кажутся такими уж ценными, когда столько смертей мелькало перед глазами. Всё кажется совсем другим.
Он сам изменился. Сострадание больше не казалось добродетелью, скорее — слабостью, недостойной человека сильного и гордого. Зато появились брезгливость и неведомое доселе презрение практически ко всем в этом городе. Они были противны ему, хотя это, пожалуй, было не слишком правильно. И их благополучие мало его заботило, пожалуй. Наверное, в этой ситуации самым плохим было то, что Гастон не мог бы сказать, что ему не нравится тот человек, которым он стал.
Быть в центре внимания, быть первым, быть лучшим — это опьяняло, заставляло почувствовать себя важным и нужным. Порой это вытесняло пресловутую войну из его сознания. На то время, пока он был тем, кого прославляли, про кого пели песни и за чьё здоровье пили. В такие моменты было весело и хорошо, можно было беззаботно подшучивать над безответным Лефу, танцевать со всеми подряд и так же беззаботно подпевать нестройному хору горожан, прославляя самого себя. И, пожалуй, Гастон сам верил в то, что он лучше, сильнее, ловчее, что его любят все, что он является для всех примером и даже идеалом.
Охота помогала лишь отчасти. Лишь на некоторое время — время погони, время преследования жертвы. Охота смягчала ту вечную боль, которая не давала спокойно жить, радуясь мирному небу, приветливым лицам, собственному дому. Не успокаивала, но хотя бы заставляла забыться. Заставляла увлечься, ни о чём не думать, чувствовать только азарт погони. Проводить целые дни в лесу или в поле было лучше, чем возвращаться в город, где его ждали лишь глупые шутки собутыльников, или в пустой дом, где его никто и вовсе не ждал.
Эль помогал куда хуже. Порой — только усугублял ситуацию совершенно ненужными воспоминаниями вместо того долгожданного забвения, наступление которого казалось таким необходимым. И вместо этого перед глазами проносились лица. Лица людей, которые умерли на войне и… Кто-то улыбался, смеялся, не зная, что вот-вот прилетит пушечное ядро, что обрежет ту тоненькую ниточку, что соединяет жизнь со смертью. Кто-то уже застыл в безмолвном вопле, что так и не успел вырваться наружу. Кто-то заходился в таком жутком крике, какой до сих пор снился Гастону ночами, заставляя просыпаться в холодном поту, наскоро одеваться и выходить как можно скорее на улицу, чтобы хотя бы сейчас прогнать мысли, что терзают его. Это всё была война — борьба с жизнью и смертью. Разная по своему виду, но не по сути. Война всегда одинакова. Побеждает либо жизнь, либо смерть. И тут уж ничего не исправить и не поменять.
Хуже всего для Гастона было то, что он даже не мог вспомнить, за кого именно они тогда воевали. Ведь было же что-то… Или кто-то, ради кого они шли на это…
Пожирала его изнутри, не давая жить спокойно. Бесполезно было даже пытаться вырвать её из сердца. Война лишь распалялась ещё больше, начинала бушевать ещё сильнее.
Стоило произнести неудачное слово, неудачную фразу — как тут же подступала столь оглушительная ярость, что мало что могло его успокоить. Лишь всплывающие в памяти картины крови, взрывов, ярости могли помочь. Могли утихомирить, заставить снова думать, заставить снова осознавать собственные действия.
Нельзя сказать, что Гастону когда-либо нравилась война. Такое никому не может нравиться, и он не был исключением. Однако, порой в голову приходила мысль, что скорее он сам цепляется за свои воспоминания, за ту пережитую им боль, за постоянно подгоняющий к нужной цели азарт…
Пламя в душе не может угаснуть, хотя Гастон изо всех сил пытается его потушить. Как может. Только вот… Что он может? Что он может сделать с собой в крошечном городке? Разве может душа исцелиться, когда вокруг столько счастливых лиц, когда никто не может понять? Разве могут воспоминания о войне исчезнуть, когда каждый камень, каждый дом навевает воспоминания? Разве может эта пытка прекратиться, когда в ней же его единственное спасение?
Воспоминания о беззаботном детстве — счастливом, радостном, в котором встречались мелкие огорчения, о которых даже говорить бы сейчас было стыдно. Воспоминания о ласковой улыбающейся матери, о школьных товарищах, с которыми было так весело играть вместе. Много ли людей, что были так важны для Гастона тогда, когда он был ребёнком, сейчас живы? Разве что Лефу да ещё пара человек. Больше никого не осталось. Никого из тех, кто хорошо знал его прежнего.
С той войны он вернулся целым, со всеми конечностями, с всего лишь парой шрамов. Большинство его друзей остались лежать в сырой и холодной земле. Ему повезло куда больше.
Жизнь больше никогда не кажется спокойной и счастливой, когда спадает иллюзия умиротворённости и радости. Ничего не остаётся прежним. Даже солнце светит иначе. А уж люди точно кажутся другими. Совсем не такими важными, как казалось раньше. И их жизни не кажутся такими уж ценными, когда столько смертей мелькало перед глазами. Всё кажется совсем другим.
Он сам изменился. Сострадание больше не казалось добродетелью, скорее — слабостью, недостойной человека сильного и гордого. Зато появились брезгливость и неведомое доселе презрение практически ко всем в этом городе. Они были противны ему, хотя это, пожалуй, было не слишком правильно. И их благополучие мало его заботило, пожалуй. Наверное, в этой ситуации самым плохим было то, что Гастон не мог бы сказать, что ему не нравится тот человек, которым он стал.
Быть в центре внимания, быть первым, быть лучшим — это опьяняло, заставляло почувствовать себя важным и нужным. Порой это вытесняло пресловутую войну из его сознания. На то время, пока он был тем, кого прославляли, про кого пели песни и за чьё здоровье пили. В такие моменты было весело и хорошо, можно было беззаботно подшучивать над безответным Лефу, танцевать со всеми подряд и так же беззаботно подпевать нестройному хору горожан, прославляя самого себя. И, пожалуй, Гастон сам верил в то, что он лучше, сильнее, ловчее, что его любят все, что он является для всех примером и даже идеалом.
Охота помогала лишь отчасти. Лишь на некоторое время — время погони, время преследования жертвы. Охота смягчала ту вечную боль, которая не давала спокойно жить, радуясь мирному небу, приветливым лицам, собственному дому. Не успокаивала, но хотя бы заставляла забыться. Заставляла увлечься, ни о чём не думать, чувствовать только азарт погони. Проводить целые дни в лесу или в поле было лучше, чем возвращаться в город, где его ждали лишь глупые шутки собутыльников, или в пустой дом, где его никто и вовсе не ждал.
Эль помогал куда хуже. Порой — только усугублял ситуацию совершенно ненужными воспоминаниями вместо того долгожданного забвения, наступление которого казалось таким необходимым. И вместо этого перед глазами проносились лица. Лица людей, которые умерли на войне и… Кто-то улыбался, смеялся, не зная, что вот-вот прилетит пушечное ядро, что обрежет ту тоненькую ниточку, что соединяет жизнь со смертью. Кто-то уже застыл в безмолвном вопле, что так и не успел вырваться наружу. Кто-то заходился в таком жутком крике, какой до сих пор снился Гастону ночами, заставляя просыпаться в холодном поту, наскоро одеваться и выходить как можно скорее на улицу, чтобы хотя бы сейчас прогнать мысли, что терзают его. Это всё была война — борьба с жизнью и смертью. Разная по своему виду, но не по сути. Война всегда одинакова. Побеждает либо жизнь, либо смерть. И тут уж ничего не исправить и не поменять.
Хуже всего для Гастона было то, что он даже не мог вспомнить, за кого именно они тогда воевали. Ведь было же что-то… Или кто-то, ради кого они шли на это…
Страница 1 из 3
