Фандом: Красавица и Чудовище. Война не заканчивалась. Никогда. То и дело просыпалась в его душе, зажигала болезненную ярость, с которой он не был в силах справиться, раздувала из ничего мучительное ощущение неправильности происходящего, от которого было невозможно избавиться. Даже заливая элем, даже заглушая шумными пирушками.
Добавить в моё избранное
7 мин, 59 сек 5291
Возможно, мужчина чувствовал бы себя более спокойным, если бы хотя бы догадывался о причине тех боёв, каждый из которых отнимал из его жизни важных, замечательных людей, по-своему незаменимых. Ради кого или ради чего всё это было? Кого ему стоит ненавидеть всем своим сердцем, желая убить настолько сильно, чтобы не щадить и собственной жизни тоже?
Умом Гастон всегда понимал — чтобы война утихла, успокоилась, ушла, покинула его, нужно найти что-то другое. Что-то столь же сильное, что-то столь же волнующее и важное, что могло бы заставить войну исчезнуть. Что-то, что могло бы заполнить его душу до краёв, не оставив места ни для чего другого. Способное вытеснить всё то, что произошло. Лучше всего — завести семью. Жениться на девушке — не такой доступной и легкомысленной, как большинство горожанок — и купить хороший маленький дом где-нибудь подальше ото всех. Возможно, этого было бы вполне достаточно.
Раньше было проще. До того, как война поселилась в его душе, изничтожая всё остальное, сжигая его сердце дотла. До того, как пламя сражений опалило их королевство, затронув всех, каждую семью. Просто… Все почему-то старались не помнить. И Гастон тоже старался. Старался не вспоминать лишний раз жар битвы, свист и лязг оружия, топот коней и пылающую землю под ногами, не вспоминать крики, стоны раненных и умирающих, не вспоминать уродливые застывшие маски, которыми становились лица тех, кто не доживал до конца сражения. Только вот не получалось.
Раньше всё было проще. Раньше ярость не вскипала в его сердце каждый раз, когда что-то шло не так. Раньше он не видел мёртвые лица родных во снах, каждый из которых казался ему реальностью. Реальностью куда более настоящей, чем всё, что происходит в городе. Раньше он не замечал в себе непонятную жестокость, с которой, правда, совершенно не хотелось бороться. Жестокость нравилась ему. Она порой казалась такой понятной, такой правильной… Иногда Гастон уже даже не думал, что жесток — мысли об этом казались ему излишними.
В конце концов, все люди жестоки. По-своему. Так зачем же этого стыдиться? Порой Гастону даже казалось, что на свете не существует ничего такого, чего стоило бы стыдиться. Почему он должен стыдиться, если готов был умереть за этих людей? Если до сих пор готов умереть за них? Так зачем же изворачиваться и пытаться себя переделать? Стоило просто любить себя. Любить как можно сильнее. Прославлять себя, хвастаться, хвалиться своими достижениями и подвигами. Быть героем. По крайней мере, для себя самого.
С той войны он вернулся совсем другим. Не тем, кем был раньше. Все, кто вернулся, изменились. Все до единого.
Все возвращались другими, но, пожалуй, большинству было, куда возвращаться. У Якоба была семья — крепкая, дружная семья, с дюжиной ребятишек, обожавших отца. И жена, всегда ласковая и понимающая. У Жана — дело всей его жизни, которое он пытался продолжать даже в войну. А что было у Гастона? Слава? Он был умелым охотником и хорошим солдатом. Капрал всегда хвалил его за крепкие нервы. Но такие уж они крепкие были, если мужчина теперь порой просыпался ночами и мечтал о том, чтобы только всё закончилось и одновременно — чтобы никогда не заканчивалось.
Гастон никогда не мог сказать, что любит сражения и кровь. Да и кто такое может любить? Однако, было в этих словах что-то, заставляющее его замирать с улыбкой — глупой и странно мечтательной — на губах. Однако было в слове «сражаться» что-то, толкающее его раз за разом на авантюры, которым не было числа, что-то, заставляющее его думать о доблести, о славе, хотя те времена, когда слова эти не были пустыми, давно уже прошли.
Когда только шёл набор в армию, война казалась делом чести, тем, на что должен пойти каждый уважающий себя человек. Делом жизни. Делом, без которого невозможно смотреть в глаза людям. У войны было тогда на редкость привлекательное, располагающее к себе лицо… Сейчас это показалось бы Гастону странным. Потом война стала приобретать другие черты — страшные, звериные, отвратительные. У войны светлые глаза. Холодные, как лёд. И такие же прозрачные. Они — как то пугающе высокое светлое небо над сражением, в котором он был ранен. Они — как то замёрзшее озеро, где они чуть не ушли под лёд. А ещё у войны волчьи клыки и медвежьи когти. Острые и крепкие, способные разорвать даже без особых усилий.
Порой Гастону казалось, что охота на существо, олицетворяющее саму войну, пришлось бы ему по вкусу, стало бы делом всей его жизни. Вполне возможно — последним делом.
Когда-то в детстве он играл в войнушку, как и все другие мальчишки. Потому что это было весело, смешно, интересно, потому что хотелось почувствовать себя героем, которого все боготворят. Потом война была тем, чего он боялся, пытался избежать — как все люди. Потому что война представлялась омерзительной, полной ещё горячей крови и искорёженных трупов. Быть героем — это был единственный выбор. Потому что трусов не любят, потому что дезертиров расстреливают в спину.
Умом Гастон всегда понимал — чтобы война утихла, успокоилась, ушла, покинула его, нужно найти что-то другое. Что-то столь же сильное, что-то столь же волнующее и важное, что могло бы заставить войну исчезнуть. Что-то, что могло бы заполнить его душу до краёв, не оставив места ни для чего другого. Способное вытеснить всё то, что произошло. Лучше всего — завести семью. Жениться на девушке — не такой доступной и легкомысленной, как большинство горожанок — и купить хороший маленький дом где-нибудь подальше ото всех. Возможно, этого было бы вполне достаточно.
Раньше было проще. До того, как война поселилась в его душе, изничтожая всё остальное, сжигая его сердце дотла. До того, как пламя сражений опалило их королевство, затронув всех, каждую семью. Просто… Все почему-то старались не помнить. И Гастон тоже старался. Старался не вспоминать лишний раз жар битвы, свист и лязг оружия, топот коней и пылающую землю под ногами, не вспоминать крики, стоны раненных и умирающих, не вспоминать уродливые застывшие маски, которыми становились лица тех, кто не доживал до конца сражения. Только вот не получалось.
Раньше всё было проще. Раньше ярость не вскипала в его сердце каждый раз, когда что-то шло не так. Раньше он не видел мёртвые лица родных во снах, каждый из которых казался ему реальностью. Реальностью куда более настоящей, чем всё, что происходит в городе. Раньше он не замечал в себе непонятную жестокость, с которой, правда, совершенно не хотелось бороться. Жестокость нравилась ему. Она порой казалась такой понятной, такой правильной… Иногда Гастон уже даже не думал, что жесток — мысли об этом казались ему излишними.
В конце концов, все люди жестоки. По-своему. Так зачем же этого стыдиться? Порой Гастону даже казалось, что на свете не существует ничего такого, чего стоило бы стыдиться. Почему он должен стыдиться, если готов был умереть за этих людей? Если до сих пор готов умереть за них? Так зачем же изворачиваться и пытаться себя переделать? Стоило просто любить себя. Любить как можно сильнее. Прославлять себя, хвастаться, хвалиться своими достижениями и подвигами. Быть героем. По крайней мере, для себя самого.
С той войны он вернулся совсем другим. Не тем, кем был раньше. Все, кто вернулся, изменились. Все до единого.
Все возвращались другими, но, пожалуй, большинству было, куда возвращаться. У Якоба была семья — крепкая, дружная семья, с дюжиной ребятишек, обожавших отца. И жена, всегда ласковая и понимающая. У Жана — дело всей его жизни, которое он пытался продолжать даже в войну. А что было у Гастона? Слава? Он был умелым охотником и хорошим солдатом. Капрал всегда хвалил его за крепкие нервы. Но такие уж они крепкие были, если мужчина теперь порой просыпался ночами и мечтал о том, чтобы только всё закончилось и одновременно — чтобы никогда не заканчивалось.
Гастон никогда не мог сказать, что любит сражения и кровь. Да и кто такое может любить? Однако, было в этих словах что-то, заставляющее его замирать с улыбкой — глупой и странно мечтательной — на губах. Однако было в слове «сражаться» что-то, толкающее его раз за разом на авантюры, которым не было числа, что-то, заставляющее его думать о доблести, о славе, хотя те времена, когда слова эти не были пустыми, давно уже прошли.
Когда только шёл набор в армию, война казалась делом чести, тем, на что должен пойти каждый уважающий себя человек. Делом жизни. Делом, без которого невозможно смотреть в глаза людям. У войны было тогда на редкость привлекательное, располагающее к себе лицо… Сейчас это показалось бы Гастону странным. Потом война стала приобретать другие черты — страшные, звериные, отвратительные. У войны светлые глаза. Холодные, как лёд. И такие же прозрачные. Они — как то пугающе высокое светлое небо над сражением, в котором он был ранен. Они — как то замёрзшее озеро, где они чуть не ушли под лёд. А ещё у войны волчьи клыки и медвежьи когти. Острые и крепкие, способные разорвать даже без особых усилий.
Порой Гастону казалось, что охота на существо, олицетворяющее саму войну, пришлось бы ему по вкусу, стало бы делом всей его жизни. Вполне возможно — последним делом.
Когда-то в детстве он играл в войнушку, как и все другие мальчишки. Потому что это было весело, смешно, интересно, потому что хотелось почувствовать себя героем, которого все боготворят. Потом война была тем, чего он боялся, пытался избежать — как все люди. Потому что война представлялась омерзительной, полной ещё горячей крови и искорёженных трупов. Быть героем — это был единственный выбор. Потому что трусов не любят, потому что дезертиров расстреливают в спину.
Страница 2 из 3
