Фандом: Малыш и Карлсон, который живёт на крыше. Две мечты и один пропеллер. На фикатон «Редкое явление», номинация «Дивная страна». Цвет в серии — лиловый.
Добавить в моё избранное
8 мин, 38 сек 10824
Она словно говорила ей: «Я так давно тебя ждал, наконец-то ты пришла!»
Впереди у них было прекрасное лето, когда Карлсон часами слушала, как Малыш играет только для неё, а она помогала ему подняться на крышу, чтобы посмотреть, как прекрасен их город в лучах закатного солнца. Кто-то говорил, что в долбанном Стокгольме совершенно нечего делать летом. Это было не про них. Это был их город, и он искренне радовался их счастью, словно оно было его собственное.
Карлсон больше не чувствовала себя одиноко. Теперь ей было кому дарить любовь, нежность и это прекрасное небо над головой, и это окрыляло не меньше настоящих полетов на чем бы то ни было.
Малыш постепенно оттаивал, оживал душой. Карлсон пробудила в нём веру в то, что каждый имеет право на счастье.
Ведь совсем не важно, кто ты, можешь ты говорить, ходить, летать или нет. Все это ерунда по сравнению с такой простой и одновременно глубокой истиной: в основе всей нашей жизни лежит любовь. И не имеет значения, с чего она начинается: со взгляда, улыбки или ворчащего пропеллера.
Что было после? Кто знает, читатель… Может быть, много рыжих детишек, сенбернар по кличке Кекс и уютный домик, где Карлсон будет ласково шептать Малышу: «Пустяки, дело житейское!», вдохновляя его в минуты отчаяния. А Малыш подарит ей, такой взбалмошной и эмоциональной, островок постоянства, тихой нежности и любви, спокойного счастья.
А может быть, и нет. Но это уже совсем другая история.
Впереди у них было прекрасное лето, когда Карлсон часами слушала, как Малыш играет только для неё, а она помогала ему подняться на крышу, чтобы посмотреть, как прекрасен их город в лучах закатного солнца. Кто-то говорил, что в долбанном Стокгольме совершенно нечего делать летом. Это было не про них. Это был их город, и он искренне радовался их счастью, словно оно было его собственное.
Карлсон больше не чувствовала себя одиноко. Теперь ей было кому дарить любовь, нежность и это прекрасное небо над головой, и это окрыляло не меньше настоящих полетов на чем бы то ни было.
Малыш постепенно оттаивал, оживал душой. Карлсон пробудила в нём веру в то, что каждый имеет право на счастье.
Ведь совсем не важно, кто ты, можешь ты говорить, ходить, летать или нет. Все это ерунда по сравнению с такой простой и одновременно глубокой истиной: в основе всей нашей жизни лежит любовь. И не имеет значения, с чего она начинается: со взгляда, улыбки или ворчащего пропеллера.
Что было после? Кто знает, читатель… Может быть, много рыжих детишек, сенбернар по кличке Кекс и уютный домик, где Карлсон будет ласково шептать Малышу: «Пустяки, дело житейское!», вдохновляя его в минуты отчаяния. А Малыш подарит ей, такой взбалмошной и эмоциональной, островок постоянства, тихой нежности и любви, спокойного счастья.
А может быть, и нет. Но это уже совсем другая история.
Страница 3 из 3
