Фандом: Малыш и Карлсон, который живёт на крыше. Две мечты и один пропеллер. На фикатон «Редкое явление», номинация «Дивная страна». Цвет в серии — лиловый.
Добавить в моё избранное
8 мин, 38 сек 10823
И самое страшное — попытка самоубийства.
Тогда ему казалось, что, шагнув в пустоту, он решит все свои проблемы. Станет легким, свободным от всех проблем и невзгод и, воспарив, полетит над городом. Но в жизни все оказалось значительно сложнее. Седьмой этаж, с которого он прыгнул, был недостаточно высок для такого дела. Приземлился Тео в инвалидную коляску. Для юноши восемнадцати лет это было хуже смерти.
Сейчас Тео понимал, что дело было даже не в высоте — слишком отяжелела для полета его душа. Бессильная злоба, ярость, гнев, подростковая самоуверенность — все это камнем на шее тянуло вниз. Полет оказался падением. По прошествии времени он осознал, каким глупым был его порыв. За годы вынужденной изоляции и одиночества он вообще многое переосмыслил и научился воспринимать свою беду как некий жизненный урок. Тео стал спокойнее, мудрее. Но не счастливее. Единственное, что было для него важно теперь, — не огорчать и так сломленного, поседевшего от горя отца. Так что он просто жил, учился на программиста и исправно посещал миссис Ларссон.
Только чем она могла ему помочь? С виду с Тео все было хорошо. Печальный юноша, конечно, но кто же будет веселиться после такого? Однако если присмотреться внимательно, становилось понятно, что внутри Тео словно застыл, окаменел, как горный тролль из норвежских сказок, попавший под лучи солнца. Слишком глубоко погрузился он в мир своих переживаний, закрывшись от всего мира маской напускного равнодушия.
Искренен он был только в музыке. Когда-то давно ему пророчили будущее талантливого пианиста… Так давно, что это стало неправдой.
Теперь он играл только для себя. Тео мог просиживать часами, сочиняя волшебные мелодии, в которых красивые мажорные гармонии перетекали в минорные и печальные. Казалось, то душа Тео текла сквозь пальцы, растворяясь в вечернем воздухе Стокгольма прекрасными звуками. Иногда прохожие останавливались у окон его квартиры, заслушавшись, и продолжали свой путь с легкой улыбкой на губах. Его музыка окрыляла, уносила в бездонную красоту закатного неба.
Тео чувствовал — глубоко внутри все еще рвется ввысь что-то живое, искреннее, настоящее… Отчаянно хочет жить, дышать полной грудью, любить! Только Тео уже не верил в себя. Он считал, что в этой жизни ему больше не суждено подняться из той пропасти, куда он скинул себя сам. Вернуть его к жизни и счастью могло лишь чудо, и однажды оно случилось.
Карлсон привычно летела на своем скейте по вечернему Стокгольму. Тео, как обычно, сидел за фортепиано и рассказывал готовящемуся ко сну городу о том, что творилось у него в душе.
Остановившись у дома Тео, она прислушалась, насторожилась. Чарующая музыка пробудила в ней смешанное чувство восхищения и любопытства. Кто это играет? Вот бы посмотреть хоть одним глазком! И Карлсон сама не заметила, как заурчал за спиной пропеллер, готовясь к полету…
Притаившись у раскрытого окна, она наблюдала за юношей, сидящим за старым фортепиано. Худощавый, с растрепанными темными волосами. Сам по себе серый и обычный. Но его руки… Вдохновенно красивые, они словно превращали эмоции и мысли в прекрасную мелодию, от которой на глаза наворачивались слезы. От избытка чувств Карлсон глубоко вздохнула. Ой! Музыка тут же замерла в воздухе, и Тео, обернувшись, удивленно разглядывал незнакомку, каким-то чудом оказавшуюся у него на подоконнике. Он даже не знал, что сказать.
А Карлсон, увидев эти невозможно печальные глаза, чуть не расплакалась. Ей вспомнился её любимый сенбернар Малыш, которого давно уже не было в живых. Так же отчаянно он смотрел на неё перед смертью…
— Что же ты такой печальный, Малыш? — не выдержав, задала она ему тот же вопрос, что и тогда своему любимцу.
Позже они часто смеялись над этим. Хохотал сам Малыш, рассказывая:
— Ну, ты представь сама! Я поворачиваюсь, а на окне сидит какая-то рыжая девушка и смотрит на меня во все глаза. На мне, между прочим, носки с дыркой и застиранная футболка, я совсем не готов был к гостям! А она меня ещё и называет вдруг «малыш», словно мы в каком-то баре!
— Ты только подумай, как мне было стыдно! Хоть отключай моторчик и проваливайся сквозь землю! — звонко смеялась Карлсон.
И все же, как хорошо, что она тогда никуда не провалилась!
В ответ на её странный вопрос, Малыш (тогда-то он и стал Малышом) вдруг улыбнулся, да так светло и искренне, что сам удивился. Ему казалось, он давно разучился это делать, но странная незнакомка так мило растерялась, что он просто не мог удержаться. Внутри робко зашевелились давно забытые чувства, и сердце застучало быстрее.
А Карлсон вдруг поняла, что же это такое — полюбить с первой… улыбки. Потому что улыбка Малыша была необыкновенной. В ней таилось больше, чем во всех книгах, фильмах и песнях на свете!
Тогда ему казалось, что, шагнув в пустоту, он решит все свои проблемы. Станет легким, свободным от всех проблем и невзгод и, воспарив, полетит над городом. Но в жизни все оказалось значительно сложнее. Седьмой этаж, с которого он прыгнул, был недостаточно высок для такого дела. Приземлился Тео в инвалидную коляску. Для юноши восемнадцати лет это было хуже смерти.
Сейчас Тео понимал, что дело было даже не в высоте — слишком отяжелела для полета его душа. Бессильная злоба, ярость, гнев, подростковая самоуверенность — все это камнем на шее тянуло вниз. Полет оказался падением. По прошествии времени он осознал, каким глупым был его порыв. За годы вынужденной изоляции и одиночества он вообще многое переосмыслил и научился воспринимать свою беду как некий жизненный урок. Тео стал спокойнее, мудрее. Но не счастливее. Единственное, что было для него важно теперь, — не огорчать и так сломленного, поседевшего от горя отца. Так что он просто жил, учился на программиста и исправно посещал миссис Ларссон.
Только чем она могла ему помочь? С виду с Тео все было хорошо. Печальный юноша, конечно, но кто же будет веселиться после такого? Однако если присмотреться внимательно, становилось понятно, что внутри Тео словно застыл, окаменел, как горный тролль из норвежских сказок, попавший под лучи солнца. Слишком глубоко погрузился он в мир своих переживаний, закрывшись от всего мира маской напускного равнодушия.
Искренен он был только в музыке. Когда-то давно ему пророчили будущее талантливого пианиста… Так давно, что это стало неправдой.
Теперь он играл только для себя. Тео мог просиживать часами, сочиняя волшебные мелодии, в которых красивые мажорные гармонии перетекали в минорные и печальные. Казалось, то душа Тео текла сквозь пальцы, растворяясь в вечернем воздухе Стокгольма прекрасными звуками. Иногда прохожие останавливались у окон его квартиры, заслушавшись, и продолжали свой путь с легкой улыбкой на губах. Его музыка окрыляла, уносила в бездонную красоту закатного неба.
Тео чувствовал — глубоко внутри все еще рвется ввысь что-то живое, искреннее, настоящее… Отчаянно хочет жить, дышать полной грудью, любить! Только Тео уже не верил в себя. Он считал, что в этой жизни ему больше не суждено подняться из той пропасти, куда он скинул себя сам. Вернуть его к жизни и счастью могло лишь чудо, и однажды оно случилось.
Жили-были Малыш и Карлсон…
Тео и Карлсон встретились в июле.Карлсон привычно летела на своем скейте по вечернему Стокгольму. Тео, как обычно, сидел за фортепиано и рассказывал готовящемуся ко сну городу о том, что творилось у него в душе.
Остановившись у дома Тео, она прислушалась, насторожилась. Чарующая музыка пробудила в ней смешанное чувство восхищения и любопытства. Кто это играет? Вот бы посмотреть хоть одним глазком! И Карлсон сама не заметила, как заурчал за спиной пропеллер, готовясь к полету…
Притаившись у раскрытого окна, она наблюдала за юношей, сидящим за старым фортепиано. Худощавый, с растрепанными темными волосами. Сам по себе серый и обычный. Но его руки… Вдохновенно красивые, они словно превращали эмоции и мысли в прекрасную мелодию, от которой на глаза наворачивались слезы. От избытка чувств Карлсон глубоко вздохнула. Ой! Музыка тут же замерла в воздухе, и Тео, обернувшись, удивленно разглядывал незнакомку, каким-то чудом оказавшуюся у него на подоконнике. Он даже не знал, что сказать.
А Карлсон, увидев эти невозможно печальные глаза, чуть не расплакалась. Ей вспомнился её любимый сенбернар Малыш, которого давно уже не было в живых. Так же отчаянно он смотрел на неё перед смертью…
— Что же ты такой печальный, Малыш? — не выдержав, задала она ему тот же вопрос, что и тогда своему любимцу.
Позже они часто смеялись над этим. Хохотал сам Малыш, рассказывая:
— Ну, ты представь сама! Я поворачиваюсь, а на окне сидит какая-то рыжая девушка и смотрит на меня во все глаза. На мне, между прочим, носки с дыркой и застиранная футболка, я совсем не готов был к гостям! А она меня ещё и называет вдруг «малыш», словно мы в каком-то баре!
— Ты только подумай, как мне было стыдно! Хоть отключай моторчик и проваливайся сквозь землю! — звонко смеялась Карлсон.
И все же, как хорошо, что она тогда никуда не провалилась!
В ответ на её странный вопрос, Малыш (тогда-то он и стал Малышом) вдруг улыбнулся, да так светло и искренне, что сам удивился. Ему казалось, он давно разучился это делать, но странная незнакомка так мило растерялась, что он просто не мог удержаться. Внутри робко зашевелились давно забытые чувства, и сердце застучало быстрее.
А Карлсон вдруг поняла, что же это такое — полюбить с первой… улыбки. Потому что улыбка Малыша была необыкновенной. В ней таилось больше, чем во всех книгах, фильмах и песнях на свете!
Страница 2 из 3
