Ладони

А ещё она искренне считала Антона талантом.

Он изменил по дури, напившись с друзьями на вечеринке, когда Оля была в отъезде, а после не смог соврать. Так бывает — кто-то спросит тебя в шутку, попадёт не в бровь, а в глаз, а ты к этому не готов и не придумал, как солгать. Она так на него посмотрела — изумлённо, глупо улыбаясь, будто ей самой стало ужасно неловко от его поступка, — что он сразу понял: всё кончено. Ушёл самый нужный поезд, который ему уже никогда не догнать.

Антон заходил в судьбоносный супермаркет, но впервые встретил её три месяца спустя: Оля шла вдоль продуктовых рядов, время от времени останавливаясь и бросая что-то в корзину. Она была в старых, потертых джинсах, черной майке с уменьшающимися «ШБ, МНК, ЫМБШ» и так далее, выученными наизусть, и в добитых Найках, которые были дороги ей как память о варшавском шопинге. У неё была новая стрижка, с коротким затылком и длинными прядями по бокам. Антон незаметно прошёл за ней по всему магазину, мучаясь от странной уверенности, что у входа её будет ждать мужчина, но Оля быстро вышла, свернула к стоянке и укатила на старом фиате.

— Простите, — повторил голос из реальности, — я не хотела…

И ладони вдруг опустились.

Какое-то время Антон не открывал глаза: в зрачках ещё таяла, теряясь в потоке машин, Олина рыжая шевелюра.

Олю он узнал бы сразу. А остальные не имели значения.

— Дядя Антон, я думала развеселить вас…

Он медленно повернул голову и посмотрел на сидящую рядом девушку. Нахмурился, криво улыбнулся.

— Алёнка, ты?

— Да, — девушка оживилась, — я узнала вас ещё на платформе. Мы тут… — она смущенно замялась. — Мы с другом едем в последнем купе. Думала, вы меня сразу угадаете — вы так всё время играли со мной в детстве, когда приезжали в гости.

— «Кто там?» — «Большая шоколадка!», — усмехнулся Антон.

— Да, вы привозили самый вкусный… — в полумраке купе блеснули белки её глаз, и она добавила с осторожностью, будто говорила с душевнобольным: — Я не хотела вас расстроить.

— С каких это пор мы на вы? — спросил Антон, отставляя подальше бутылку коньяка и пытаясь лучше разглядеть племянницу, которую не видел несколько лет: за это время у неё появились цветная татуировка на плече, вторая серьга в ухе и грудь.

— Просто мы так давно не виделись!

У Аленки в кармане пропищал мобильник.

— Твой друг, наверное, тебя ищет. Может, познакомишь?

— Нет, — она вскочила, — в другой раз. Антон, прости… Мне жаль, что я не смогла приехать на похороны бабушки, я как раз экзамены сдавала…

— Я знаю, — он миролюбиво закивал.

— А ты вообще… в порядке? — она явно спешила уйти, но в её голосе прозвучала искренняя тревога.

— В полном. Как твоя мама?

Алёнкин телефон запел что-то из незнакомого рока.

— Мирится с папой, а так ничего нового. Ты бы позвонил ей, брат называется! Алё? Я скоро приду, — прошептала она в трубку и добавила, обращаясь к Антону: — Ну, я пошла?

Аленка выскользнула из купе, и Антон даже не успел её спросить, где она собирается остановиться в Питере и когда это его сестра успела поругаться с мужем.

Включив тусклый свет купе, он пошарил в сумке, в задумчивости съел бутерброд, отхлебнул ещё разок из бутылки, а затем решительно достал из чехла ноутбук.

— Так, что у нас тут? — его лицо, освещённое экраном, выражало нетерпение. Он пощёлкал клавишами, коварно улыбнулся, будто собирался запустить неуловимый вирус в мировую сеть, и прошептал себе под нос: — Так, «Принцесса из Щёлково» — в корзину.«Невеста на час» — туда же.«Я вернусь, когда не ждёшь» — в топку. Чушь собачья… Господи, какая же это чушь…

Полюбовавшись поредевшей папкой «Работа», Антон открыл файл под названием «Роман» и на несколько часов погрузился в чтение. Он один раз покачал головой, пару раз удивленно поднял брови, усмехнулся, прищёлкнул языком. Дойдя до конца написанного, Антон быстро размял затекшую шею, сделал разрыв страницы и приготовился печатать.

Колёса больше не отстукивали босанову, а нервировали неровными, рваными синкопами; поезд, как уставший музыкант, которому надоело играть, чуть наклонился и жалобно прогудел в геликон.

Антон вздохнул и уставился в окно. Ему, как и его Герою, было тридцать три, и они оба совершали ошибки — но тот, в отличие от Антона, умел видеть главное и не тратился по пустякам, был смелым. Антон совершенно не знал, что может дать своему Герою, даже если отряхнет с себя всю шелуху. Черпак его музы словно царапал пустой колодец.

Устав от серого мелькания за окном, Антон снял руки с клавиатуры. Оперся локтями о стол, положил ладони себе на глаза, шепча: «Муза, приди».

Сначала ничего не происходило, но через несколько минут магия вернулась: ему открылась широкая коктебельская панорама, в ушах раздался гитарный звон, и голос Игорька хрипловато пропел: «Strawberry fields forever»…