Ладони

Впрочем, тогда главная девчонка у них тоже была одна на двоих (её звали Алисия Сильверстоун), но позже их вкусы разошлись.

В школе они сидели через ряд, в студенческие годы изъездили полстраны с гитарами, бесконечно что-то сочиняли, собирая вокруг себя компании в пыльных плацкартных вагонах, мечтали создать свою группу и почти сделали это, только в армии: «Группа крови на рукаве»… Игорь был заводилой, запевалой; он притащил первые косухи и драные джинсы, с ним велись первые беседы о буддизме, смысле жизни и женщинах. Они пели и думали в унисон, даже во время споров, они были братьями навек, не разлей вода — и что теперь? Сколько воды утекло с тех пор, как они говорили в последний раз? Антон даже не знал, куда Игорь переехал из Питера.

— Игорь, ты?

За спиной удивлённо хмыкнули, по-женски.

Антон потянулся вперед, нащупал бутылку на столе, отхлебнул.

— Хочешь?

Молчание в ответ.

Игорь не стал бы заниматься глупостями вроде игр в прятки. Он хлопнул бы Антона по спине так, что поезд бы покачнулся. Жаль, что последняя встреча у них прошла не очень гладко. Игорь влип в какой-то странный бизнес и пришел просить в долг. Антон дал ему, что было под рукой, и с тех пор они не виделись. Антон не звонил, чтобы Игорь не подумал, будто он требует назад свои деньги, а почему не звонил Игорь, оставалось только догадываться. Сбежать, не вернув долги, было не в его стиле. Позже до Антона дошли слухи, что Игорь уехал из Питера и, возможно, даже из страны. Это была не просто порванная нить, а разрезанный тупым ножом канат. Такого друга больше не будет никогда.

— Давай сядем, а? — Антон нащупал полку и сел, ладони послушно последовали за ним.

Итак, это была женщина, незнакомка, и от неё слегка пахло приятными духами (и туманами, мысленно добавил Антон). Он ещё немного отпил из бутылки. Его ужин остался лежать, нераспакованный, в сумке, и Антон почувствовал, как его начинает укачивать — поезд снаружи, коньяк изнутри. Эта затянувшаяся игра перестала быть весёлой. Он не знал ни одной женщины, которая могла бы вот так просто положить ему ладони на глаза, сесть рядом в тёмном купе, спокойно выдержать долгие паузы его раздумий. У кого хватит на это терпения?

Духи, духи…

«Мечтай, это замечательно! И пиши — у тебя прекрасно получается. Что про розы в саду, что про Змея Горыныча». Ни одна женщина так в него не верила, ни одна так не любила — нагого, без прикрас, с перепадами настроения, злого от переполнявших его амбиций, с метаниями от спорта к музыке, от музыки к писанине.

— Мама? — затаив дыхание, Антон схватился за край столика.

Даже если это ему снилось, сон не хотелось отпускать. Ему нужно было задать ей несколько вопросов, спросить совета… Прохладные руки качались вместе с ним, а он словно погружался в морскую воду и слышал с поверхности знакомый голос: «Осторожно, не ныряй, там камни!»

— Простите, — раздался шёпот за спиной.

Антон вынырнул в реальность.

Мама покоилась на Южном кладбище, и он ни разу после похорон не навестил её: Антон считал, что главное — это помнить, и ненавидел кладбища. Они напоминали ему толпу незнакомцев, случайно попавших на бесконечную мрачную вечеринку: все рядом, никто друг друга не знает, но уйти нельзя.

Антон знал, что принес матери в последние годы её жизни немало разочарований. Он стал писать не то, он встречался с женщинами, которых не любил, из-за ерунды поссорился с сестрой, обидел Олю — мама знала всё, словно умела видеть сквозь несколько питерских кварталов.

А Оля… Что Оля? Вот оно, горькое послевкусие, которое примешивалось ко всем его успехам. Они расстались, не поговорив — впрочем, Антон замечал за собой эту особенность: терять молча, не выясняя отношений, пытаясь обмануть неизбежное.

Забавно, но они познакомились в супермаркете — Оля расплачивалась на кассе, ей не хватало тридцати рублей, и она долго думала, что бы выбросить из корзинки. Антон очень спешил и потому протянул ей деньги — быстрей, девушка, быстрей… Она сказала спасибо, записала его телефон, пообещав вернуть на счет деньги, и он везде в тот день опоздал.

Оля, Оля… Она будто пристегнула его к себе карабином, а потом взяла на абордаж.

Он никогда не писал, как в те два года, что они были вместе, — и не всякую муру вроде слезливых сценариев, а настоящий роман, который теперь вряд ли будет закончен. Она «почитывала» лекции, заканчивала аспирантуру и тоже много писала, что-то с длинным названием про Бродского; через месяц после знакомства он переехал к ней на Васильевский, потому что оттуда ей было ближе до работы. По ночам они отрывались от ноутбуков и пили чай на кухне, зачитывая друг другу отрывки своих и чужих шедевров:«Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были»…

Оля нравилась ему тем, что не ныла над неудачами — она, как подсолнух, поднимала свою рыжую голову над всеми проблемами: над сломавшейся машиной, невыгоревшей ипотекой, мерзким профессором-критиканом…