Фандом: Сотня. В этой большой семье оставался не менее большой пробел. Рано или поздно его стоило устранить.
Добавить в моё избранное
25 мин, 45 сек 19177
Кажется, Мерфи начал понимать, почему Монти захотел уйти, глядя на их с Харпер заигрывания.
— Тебе больше нравится смотреть или участвовать?
Харпер подошла неслышно, пока он пытался заставить себя не думать, села на край кровати, развернувшись к нему лицом, смотрела непривычно притягивающе, чуть склонившись вперед, а на левую щеку падал длинный локон вьющихся светлых волос, закрывая глаз, и Мерфи, не очень сознавая, что делает, протянул руку и убрал локон пальцами.
— Смотреть тоже интересно, — хрипло сказал он, а Харпер, склонившись к самому его лицу, улыбнулась, и это была не насмешка, а что-то призывное и многообещающее. У стены тихонько застонала Эмори, и вдруг все стало просто и правильно.
Он еще смог ухмыльнуться, чтобы Харпер не думала, что застала врасплох, и позвал:
— Иди сюда, Макинтайр, я покажу, что ты теряла все это время.
Ее улыбающиеся губы оказались нежными и податливыми, и одновременно жадными, как будто она тоже давно его хотела, но только сейчас позволила себе это показать…
Его губы оказались нежными и жадными, как будто он тоже давно ее хотел, не так, как она опасалась на Ковчеге, — просто как одну из нетронутых девочек, трахнуть и забыть, — а именно ее, Харпер Макинтайр, женщину, которая стоила того, чтобы заняться с ней любовью… То, как он ее целовал, и какими осторожными были его руки, дорисовывало образ Джона Мерфи, который вытеснил отморозка из Верхнего сектора окончательно. Вот этот момент, когда его пальцы ласково и настойчиво скользили по ее уже обнаженной груди, а серые внимательные глаза, чуть затуманенные, не отрывались от ее глаз, словно спрашивая — а так разрешаешь? — окончательно примирил Харпер и с ним, и со своими желаниями. Это Джон. С ним тоже можно быть собой и не смущаться, что хочется больше, чем всегда между ними было… Ему можно разрешить.
И она разрешила. Уже не она сидела, склоняясь к его лицу, а он лежал над ней, пока еще только опираясь на одну руку, второй лаская ее тело — обнаженное, открытое и расслабленное, и Харпер, кажется, впервые в жизни позволила себе ничем не управлять, ни о чем не думать, ничего не контролировать — просто плыть за своими чувствами туда, куда увлекали эти пальцы и губы, легкими бабочками касающиеся ее кожи. Внезапно ее вечное желание быть ведущей, быть сверху, быть главной уступило другому — ей хотелось только следовать за Джоном, слишком уверенно и решительно он вел. Только один раз она позволила себе управлять — когда желание стало практически нестерпимым, она сама потянула Джона на себя, обхватив за плечи. Тот не сопротивлялся и тут же снова перехватил инициативу, и это было правильно.
Одежду он снял сам, она даже не заметила, когда — наверное, одновременно с тем, как раздевал ее, и теперь его сильное тело льнуло к ней, прижимаясь и обволакивая теплом, не расслабляющим, а распаляющим, заставляя ее разгораться, как костер… Краем сознания Харпер отмечала, что слышит тихие стоны Эмори и как Монти что-то ей говорит — тихо, едва различимо, и вообще-то эти звуки должны были ей мешать, смущать и дезориентировать, но почему-то они успокаивали — все идет как надо. Они все равно все вместе.
Они все равно были вместе. Монти всматривался в разгоряченное, непривычно обращенное к нему лицо Эмори, ловил взгляд темных глаз, незнакомо-зовущий, старался запомнить каждую черточку, каждую ямочку на щеке, каждую прядку распушившихся без платка волос — словно заново узнавал; вслушивался в ее дыхание, ловил руками каждое движение ее гибкого тела ему навстречу… и все время слышал чуть в стороне такое знакомое, родное дыхание Хари, срывающееся в едва слышное постанывание — как всегда, когда он двигался в ней во время любви. Так же, как сейчас — Джон. Ей с Джоном тоже было хорошо, как и ему с Эмори, а значит, все правильно, и можно плыть дальше, плыть и вести за собой свою пустынную кошку, которая выгибается под ним и зовет по имени — его, не Мерфи.
Было так сладко произносить его имя — теперь было можно не смущаться непонятно чего, можно не одергивать себя от прикосновений, можно обвить его собой, чтобы никуда не делся, чтобы не отстранялся, чтобы не уходил в себя, можно ловить его губы и чувствовать, как они раскрываются, как это касание открытыми губами внезапно словно подстегивает его желание, и он становится резким, сильным, как она любит, как ей надо… с ним не хуже, чем с Джоном.
На секунду Эмори совсем забылась и левая рука, которую она прятала, обнимая Монти за плечи, вдруг оказалась у него на груди — она так привыкла, проводить ладонями по груди Джона во время секса. Испугаться она не успела. Взгляд Монти скользнул к ее руке с неправильными пальцами, потом прямо ей в глаза — и в следующее мгновение он уже целовал ее губы, не прекращая ее любить, не остановившись ни на секунду.
— Кошка моя, — вдруг выдохнул он, и это знакомое прозвище, которое давно было для нее и Джона ее вторым именем, заставило задохнуться от восторга — он ее принял.
— Тебе больше нравится смотреть или участвовать?
Харпер подошла неслышно, пока он пытался заставить себя не думать, села на край кровати, развернувшись к нему лицом, смотрела непривычно притягивающе, чуть склонившись вперед, а на левую щеку падал длинный локон вьющихся светлых волос, закрывая глаз, и Мерфи, не очень сознавая, что делает, протянул руку и убрал локон пальцами.
— Смотреть тоже интересно, — хрипло сказал он, а Харпер, склонившись к самому его лицу, улыбнулась, и это была не насмешка, а что-то призывное и многообещающее. У стены тихонько застонала Эмори, и вдруг все стало просто и правильно.
Он еще смог ухмыльнуться, чтобы Харпер не думала, что застала врасплох, и позвал:
— Иди сюда, Макинтайр, я покажу, что ты теряла все это время.
Ее улыбающиеся губы оказались нежными и податливыми, и одновременно жадными, как будто она тоже давно его хотела, но только сейчас позволила себе это показать…
Его губы оказались нежными и жадными, как будто он тоже давно ее хотел, не так, как она опасалась на Ковчеге, — просто как одну из нетронутых девочек, трахнуть и забыть, — а именно ее, Харпер Макинтайр, женщину, которая стоила того, чтобы заняться с ней любовью… То, как он ее целовал, и какими осторожными были его руки, дорисовывало образ Джона Мерфи, который вытеснил отморозка из Верхнего сектора окончательно. Вот этот момент, когда его пальцы ласково и настойчиво скользили по ее уже обнаженной груди, а серые внимательные глаза, чуть затуманенные, не отрывались от ее глаз, словно спрашивая — а так разрешаешь? — окончательно примирил Харпер и с ним, и со своими желаниями. Это Джон. С ним тоже можно быть собой и не смущаться, что хочется больше, чем всегда между ними было… Ему можно разрешить.
И она разрешила. Уже не она сидела, склоняясь к его лицу, а он лежал над ней, пока еще только опираясь на одну руку, второй лаская ее тело — обнаженное, открытое и расслабленное, и Харпер, кажется, впервые в жизни позволила себе ничем не управлять, ни о чем не думать, ничего не контролировать — просто плыть за своими чувствами туда, куда увлекали эти пальцы и губы, легкими бабочками касающиеся ее кожи. Внезапно ее вечное желание быть ведущей, быть сверху, быть главной уступило другому — ей хотелось только следовать за Джоном, слишком уверенно и решительно он вел. Только один раз она позволила себе управлять — когда желание стало практически нестерпимым, она сама потянула Джона на себя, обхватив за плечи. Тот не сопротивлялся и тут же снова перехватил инициативу, и это было правильно.
Одежду он снял сам, она даже не заметила, когда — наверное, одновременно с тем, как раздевал ее, и теперь его сильное тело льнуло к ней, прижимаясь и обволакивая теплом, не расслабляющим, а распаляющим, заставляя ее разгораться, как костер… Краем сознания Харпер отмечала, что слышит тихие стоны Эмори и как Монти что-то ей говорит — тихо, едва различимо, и вообще-то эти звуки должны были ей мешать, смущать и дезориентировать, но почему-то они успокаивали — все идет как надо. Они все равно все вместе.
Они все равно были вместе. Монти всматривался в разгоряченное, непривычно обращенное к нему лицо Эмори, ловил взгляд темных глаз, незнакомо-зовущий, старался запомнить каждую черточку, каждую ямочку на щеке, каждую прядку распушившихся без платка волос — словно заново узнавал; вслушивался в ее дыхание, ловил руками каждое движение ее гибкого тела ему навстречу… и все время слышал чуть в стороне такое знакомое, родное дыхание Хари, срывающееся в едва слышное постанывание — как всегда, когда он двигался в ней во время любви. Так же, как сейчас — Джон. Ей с Джоном тоже было хорошо, как и ему с Эмори, а значит, все правильно, и можно плыть дальше, плыть и вести за собой свою пустынную кошку, которая выгибается под ним и зовет по имени — его, не Мерфи.
Было так сладко произносить его имя — теперь было можно не смущаться непонятно чего, можно не одергивать себя от прикосновений, можно обвить его собой, чтобы никуда не делся, чтобы не отстранялся, чтобы не уходил в себя, можно ловить его губы и чувствовать, как они раскрываются, как это касание открытыми губами внезапно словно подстегивает его желание, и он становится резким, сильным, как она любит, как ей надо… с ним не хуже, чем с Джоном.
На секунду Эмори совсем забылась и левая рука, которую она прятала, обнимая Монти за плечи, вдруг оказалась у него на груди — она так привыкла, проводить ладонями по груди Джона во время секса. Испугаться она не успела. Взгляд Монти скользнул к ее руке с неправильными пальцами, потом прямо ей в глаза — и в следующее мгновение он уже целовал ее губы, не прекращая ее любить, не остановившись ни на секунду.
— Кошка моя, — вдруг выдохнул он, и это знакомое прозвище, которое давно было для нее и Джона ее вторым именем, заставило задохнуться от восторга — он ее принял.
Страница 5 из 7
