Последние гастроли

Глава 1

15 июля 1896 года.

Шерлок Холмс

Обычно я на дружбу скуп. Уотсон долгое время оставался моим единственным другом, тех же людей, что считались моими приятелями, было очень мало, и постепенно они все исчезали с горизонта. Были хорошие знакомые — из тех, с которыми связывали деловые отношения в прошлом или настоящем.

Чезаре Грацци явился неожиданным исключением из правил. Блестящий музыкант, умница, обаятельный человек, красавец и всеобщий любимец — он многим казался баловнем судьбы, несмотря на то, что его биография, в целом известная широкой публике, была далеко не безоблачной. Чезаре рано остался без родителей. Отец его, родом из Неаполя, скрипач-самоучка, зарабатывал на жизнь игрой по питейным заведениям. Родителей Чезаре унесла холера, мальчик же чудом выжил, но остался совершенно один. На скрипке он учился играть с раннего детства, и ко времени смерти родителей уже иногда выступал с отцом, вызывая вполне понятные восторги у слушателей. Осиротев, он устроился в маленький ресторанчик — его приютил хозяин, дав еду и кров, разумеется, практически все деньги, которые Чезаре зарабатывал, уходили хозяину в карман. Но с мальчиком обращались хорошо. Его совершенно случайно услышал приезжий из Рима, оказавшийся профессором консерватории. Дальше можно было предугадать развитие событий. Всё это звучит, как настоящий роман — по крайней мере, таковым он подавался публике. Однако, профессор Колуссо, надо отдать ему должное, и правда сделал из мальчишки-сироты выдающегося музыканта. До самой своей смерти он оставался для Чезаре единственным наставником и к тому же импресарио.

У Грацци была стойкая репутация Дон-Жуана, но на самом деле он просто умел дружить с женщинами, которые ему эту репутацию блестяще создавали. Именно из-за склонности Чезаре к мужчинам я и не рассказывал о нём Уотсону в подробностях. Хватало и фотографии с дарственной надписью: «Mio caro amico».

Грацци был человеком странным и очень трудным: многие из его окружения с трудом балансировали на грани между обожанием и полным неприятием. Он презирал критиков, никогда перед ними не заискивал, чтение рецензий всегда сопровождалось у него издевательскими шуточками. Публика его боготворила и буквально носила на руках. На мой взгляд англичанина, пусть и с примесью французской крови, своей игрой он порой слишком уж нахраписто дёргал за душевные струны, но это случалось у него во время приступов мизантропии.

Но что касается Грацци в роли дирижёра и руководителя камерного оркестра — это был совсем другой человек. Он создал слаженный коллектив талантливых музыкантов, обладая острым чутьём в выборе вещей, которые придутся публике по вкусу. При этом никто бы не упрекнул его, что он идёт на поводу у этих вкусов — он их скорее формировал. Даже самые заигранные пьесы он доводил до совершенства, и они звучали в исполнении его оркестра будто впервые. Он не боялся экспериментировать.

Поскольку я совершенно наглым образом оказался в роли первой скрипки, для меня наступили просто адские дни. Боже мой, как Грацци меня гонял! Этот мальчишка, сопляк, выскочка, пижон, павлин расфуфыренный — как я только его не костерил про себя. Приходя к себе в отель, я падал замертво, иногда забывая поесть, и по ночам мне снились партитуры.

Но однажды, во время репетиции, когда мы играли концерт Корелли, и у меня был крошечный кусок соло, за который Грацци уже успел содрать с меня семь шкур, он сделал паузу и сказал:

— Вот так надо играть! Прекрасно, синьор Сигерсон. Мы с вами сработаемся.

Мне странно признаваться даже самому себе, но эта фраза, произнесенная всё тем же, так раздражавшим самоуверенным тоном, заставила меня почувствовать себя счастливым. Пусть и на очень короткое время.

Наше сближение произошло внезапно, во время миланских гастролей. К тому моменту Грацци стал временами забывать о своей роли изверга-дирижёра. Мы общались по-приятельски, много говорили об искусстве. Казавшийся мне поначалу самовлюблённым типом, Чезаре, когда я узнал его лучше, преобразился в обаятельного молодого человека, временами рассуждающего о музыке с восхитительным огнём в глазах, а временами тихого и, по всему видать, смертельно уставшего.

Но однажды после концерта я заглянул к нему в номер отеля, и мне стало страшно от того, что я увидел. А увидел я этого чудесного мальчика, сидящего в кресле с перетянутой жгутом левой рукой и со шприцем в правой. Он не успел ещё сделать укол. При моём появлении он быстро и раздражённо развязал жгут и положил шприц в футляр. Правда, когда он увидел, как меня трясёт, его злость быстро прошла, и он испугался моей реакции. Я никогда не отличался красноречием, но когда я услышал слово «морфий», со мной что-то сделалось, и я заклинал, я умолял Чезаре прекратить это, как никогда и никого в жизни своей не умолял. К счастью, мой друг ещё не дошёл до такого состояния, чтобы наркотик стал для него жизненно необходим.