Фандом: Ориджиналы. Для Хосе нынешний мир слишком сложен. Он только и мечтает, что спеть «Тоску» и, если получится, продолжить работу над следующими ролями. Но приход неуловимо похожего на кого-то мальчика переворачивает его спокойный мирок. Что же это за фотография с родителями и Хосе в двух экземплярах, которую ребенок отдал ему?
Добавить в моё избранное
7 мин, 58 сек 6833
Хосе слышит стук в дверь и лениво приоткрывает уставшие глаза. Он работал допоздна, рояль гремел, соседи, давно смирившиеся с тем, что он живет здесь, пытались уснуть, а он все мучился и мучился над одной-единственной арией, которая ускользала от него так же неумолимо, как жизнь ускользнула от Лидии. Он так и не догнал эту арию, не оседлал ее, словно дикого скакуна: не хватило сил. Может быть, сейчас хватит? Он с трудом встает, цепляясь за ручки кресла, за его спинку: ноги все чаще отказываются служить. Судя по всему, он так и заснул, сидя в кресле около рояля… Хорошо еще, что успел пересесть с табурета… Не хватало только растянуться на полу гостиной…
Вновь раздается стук в дверь. Память стала короткой: прошло две минуты, а он уже и забыл о раннем госте. Кряхтя он спускается вниз, держась за стену. Зря он разрешил Эмилии уехать к матери… Впрочем, если запретить ей это, она будет считать его тираном. А разве он не тиран? Хорошо еще, что детей она забрала с собой: троих подростков он у себя в доме не вынесет. Они стали слишком шумными, непослушными, неорганизованными. Сам он таким никогда не был! И Эмилия тоже… Хороша дочь: оставить старика одного… А Патрисия если зайдет, то сейчас же и на часы примется посматривать: ей скучно с ним. Он говорит либо об опере, либо о прежних временах. Опера ей интересна в узком смысле этого слова: когда ты будешь играть, Хосе? А насчет второй темы — он стал забывать имена, места, путает даты. С ужасом ждет он надвигающейся старости. Да чего уж там: она уже пришла!
Он долго ищет ключи: Эмилия, уходя, положила их на тумбочку: так, якобы, лучше видно. Хосе фыркает: он всегда искал сначала там, где видно плохо. Ему просто не приходит в голову, что потерянное может быть рядом. Ключи находятся, и теперь он возится с замком, пытаясь попасть в замочную скважину. От постоянного напряжения руки, красивые, тонкие руки, которые так любила Лидия, начали дрожать. Воду он теперь наливает себе только до половины чашки: пока поднесет ко рту, расплескает. Видела бы его Лидия!
Наконец, дверь отпирается. На пороге стоит мальчишка, и у Хосе вдруг появляется ощущение, что он уже видел его когда-то. Ребенок молча смотрит на него, протягивая какой-то листок. Ему лет семь-восемь, каштановые волосы до плеч слегка вьются, карие глаза смотрят кротко, свободная рука в волнении сжимает ткань светлых штанишек до колен. Хосе через силу улыбается ему: как бы он себя плохо ни чувствовал, детям он продолжает помогать. Верно, юный посетитель пришел… А зачем, собственно, он пришел? До «Тоски» еще три месяца, зачем?
— Доброе утро, — ласково говорит тенор. Пусть у него язык отсохнет, если это утро доброе… — Ты хотел видеть де Сольеро? Что тебе нужно?
Он искренне надеется, что звучит это не слишком грубо. Мальчик кивает и опускает взгляд на листок. Хосе протягивает руку, и кусочек твердой бумаги перекочевывает к нему из холодной ладошки ребенка. Почему холодной? Почему мальчик стоит перед ним в легкой курточке, когда на дворе зима? Певец жестом предлагает ему войти. Тот улыбается, смущенно поджимая губы, и входит, аккуратно ступая маленькими ногами по дорогому ковру. Хосе все еще не переворачивает этого листка, идя за гостем в столовую. Идти получается плоховато, и мальчик наивным жестом, таким детским, предлагает старику опереться на его ручонку. Хосе с радостью принимает приглашение и поражается бесплотности этого создания. Но большие глаза мальчишки смотрят с терпеливым ожиданием, и де Сольеро, тяжело усевшись в свое кресло, наконец переворачивает листок.
Становится трудно дышать. Руки сами собой пытаются расстегнуть ставший тугим воротник.
Черт, кто придумал пуговицы? Кто вообще…
Прохладные пальчики ребенка ловко расстегивают его воротник, и ему становится намного легче. Это что, провокация? Или розыгрыш? Или фоторедактор? И не стыдно издеваться над бедным стариком?
С фотографии на него смотрят четыре веселых лица. Два из них он помнит отлично; они являются ему во сне, наяву, мерещатся везде. А он отдал бы все, только бы увидеть их вживую вновь. Не миражом, а потрогать, пощупать, обнять, уткнуться в родную жилетку носом и застыть так, как в детстве, когда любую проблему можно было рассказать маме и она всегда помогала. Когда любой спор можно было спокойно обсудить с отцом, найти выход из положения: не всегда приятный, но выход. Здесь родители моложе, чем на любом другом снимке, мать что-то щебечет, улыбаясь, а отец, стоящий так, чтобы не было видно искалеченную руку, ласково смотрит на нее.
А вот третье и четвертое лица он тоже знает. Только он прекрасно помнит, что раньше это было одно лицо и появлялось оно, когда он подходил на нетвердых ногах к зеркалу. И второго экземпляра рядом не было. Или был? Почему он перестает помнить то, что всегда было с ним? Почему он продолжает запоминать тексты опер, но теряет воспоминания? Да пропади работа пропадом: данные, часть которых уже безвозвратно утеряна, бесценны!
Вновь раздается стук в дверь. Память стала короткой: прошло две минуты, а он уже и забыл о раннем госте. Кряхтя он спускается вниз, держась за стену. Зря он разрешил Эмилии уехать к матери… Впрочем, если запретить ей это, она будет считать его тираном. А разве он не тиран? Хорошо еще, что детей она забрала с собой: троих подростков он у себя в доме не вынесет. Они стали слишком шумными, непослушными, неорганизованными. Сам он таким никогда не был! И Эмилия тоже… Хороша дочь: оставить старика одного… А Патрисия если зайдет, то сейчас же и на часы примется посматривать: ей скучно с ним. Он говорит либо об опере, либо о прежних временах. Опера ей интересна в узком смысле этого слова: когда ты будешь играть, Хосе? А насчет второй темы — он стал забывать имена, места, путает даты. С ужасом ждет он надвигающейся старости. Да чего уж там: она уже пришла!
Он долго ищет ключи: Эмилия, уходя, положила их на тумбочку: так, якобы, лучше видно. Хосе фыркает: он всегда искал сначала там, где видно плохо. Ему просто не приходит в голову, что потерянное может быть рядом. Ключи находятся, и теперь он возится с замком, пытаясь попасть в замочную скважину. От постоянного напряжения руки, красивые, тонкие руки, которые так любила Лидия, начали дрожать. Воду он теперь наливает себе только до половины чашки: пока поднесет ко рту, расплескает. Видела бы его Лидия!
Наконец, дверь отпирается. На пороге стоит мальчишка, и у Хосе вдруг появляется ощущение, что он уже видел его когда-то. Ребенок молча смотрит на него, протягивая какой-то листок. Ему лет семь-восемь, каштановые волосы до плеч слегка вьются, карие глаза смотрят кротко, свободная рука в волнении сжимает ткань светлых штанишек до колен. Хосе через силу улыбается ему: как бы он себя плохо ни чувствовал, детям он продолжает помогать. Верно, юный посетитель пришел… А зачем, собственно, он пришел? До «Тоски» еще три месяца, зачем?
— Доброе утро, — ласково говорит тенор. Пусть у него язык отсохнет, если это утро доброе… — Ты хотел видеть де Сольеро? Что тебе нужно?
Он искренне надеется, что звучит это не слишком грубо. Мальчик кивает и опускает взгляд на листок. Хосе протягивает руку, и кусочек твердой бумаги перекочевывает к нему из холодной ладошки ребенка. Почему холодной? Почему мальчик стоит перед ним в легкой курточке, когда на дворе зима? Певец жестом предлагает ему войти. Тот улыбается, смущенно поджимая губы, и входит, аккуратно ступая маленькими ногами по дорогому ковру. Хосе все еще не переворачивает этого листка, идя за гостем в столовую. Идти получается плоховато, и мальчик наивным жестом, таким детским, предлагает старику опереться на его ручонку. Хосе с радостью принимает приглашение и поражается бесплотности этого создания. Но большие глаза мальчишки смотрят с терпеливым ожиданием, и де Сольеро, тяжело усевшись в свое кресло, наконец переворачивает листок.
Становится трудно дышать. Руки сами собой пытаются расстегнуть ставший тугим воротник.
Черт, кто придумал пуговицы? Кто вообще…
Прохладные пальчики ребенка ловко расстегивают его воротник, и ему становится намного легче. Это что, провокация? Или розыгрыш? Или фоторедактор? И не стыдно издеваться над бедным стариком?
С фотографии на него смотрят четыре веселых лица. Два из них он помнит отлично; они являются ему во сне, наяву, мерещатся везде. А он отдал бы все, только бы увидеть их вживую вновь. Не миражом, а потрогать, пощупать, обнять, уткнуться в родную жилетку носом и застыть так, как в детстве, когда любую проблему можно было рассказать маме и она всегда помогала. Когда любой спор можно было спокойно обсудить с отцом, найти выход из положения: не всегда приятный, но выход. Здесь родители моложе, чем на любом другом снимке, мать что-то щебечет, улыбаясь, а отец, стоящий так, чтобы не было видно искалеченную руку, ласково смотрит на нее.
А вот третье и четвертое лица он тоже знает. Только он прекрасно помнит, что раньше это было одно лицо и появлялось оно, когда он подходил на нетвердых ногах к зеркалу. И второго экземпляра рядом не было. Или был? Почему он перестает помнить то, что всегда было с ним? Почему он продолжает запоминать тексты опер, но теряет воспоминания? Да пропади работа пропадом: данные, часть которых уже безвозвратно утеряна, бесценны!
Страница 1 из 3
