Фандом: Ориджиналы. Спасатель слушает эфир в поисках сигналов SOS.
Добавить в моё избранное
15 мин, 54 сек 2894
Что его останавливало? Одиночество? Вина? Слабость?
Передатчик снова ожил:
«Тим, я знаю — ты меня слышишь. Спаси меня. Пожалуйста! Я знаю, ты сможешь, ты успеешь… — запись прервал не то всхлип, не то помехи. — Баллоны с кислородом пробиты. Стёкла… всё, в чём был кремний… это какая-то кислота, висящая в воздухе. Скафандр не пострадал, но воздух заканчивается. Тим, я жду тебя… прошу»…
— Неужели ты не откликнешься?
Филипс вздрогнул: он не слышал, как Лора снова подошла к нему.
— Я всё равно больше не летаю на вызовы, только направляю других, — невпопад заметил он. — И я не смогу посадить корабль в сложных условиях агрессивной атмосферы без команды.
— Чушь, — её голос звучал устало и холодно. — Ты лучший пилот Независимого флота.
— Был, — огрызнулся Филипс.
— И остался. Впрочем… — она повернулась, чтобы снова уйти. — Я и не рассчитывала, что ты согласишься.
Кто мог подумать, что безразличие способно так злить? Равнодушие всегда казалось Филипсу безопасным и уютным. Хорошо, когда никто тебя не узнаёт, прекрасно, когда никто тебя не подозревает, и совсем здорово — когда никому нет до тебя дела. Поэтому он любил пёстрые и шумные перевалочные станции, а работа в Независимом спасательном флоте и вовсе казалась Филипсу пределом мечтаний. Внимание слишком дорого обошлось его предкам, а вот лень и обывательское нежелание видеть дальше собственного носа были настоящим благословением.
Так он думал раньше. Но холодность Лоры… это неуютное ощущение, как будто он никогда не жил, не радовался, не существовал вообще…
Филипс посмотрел на свой стол, наполовину присыпанный пеплом от сигарет, на влажный след от бутылки. Что ему терять? Что ему терять… теперь?
— Эй! — он окликнул её практически в дверях. — Если я пойду, ты… — голос внезапно ушёл куда-то вниз, ещё вниз, до хрипа, как шаттл, попавший в гравитационный колодец. — Ты перестанешь играть со мной в молчанку?
Её ответный кивок он скорее угадал, чем увидел.
— Тогда идём!
Филипс ждал перегрузок и ядовитой атмосферы — липкой, с жадностью льнущей к экрану. Но «Алмарена» вошла в нижние слои атмосферы ровно и красиво. Вещество, разъедающее кремний, — понял Филипс — было не ядом, а просто смесью для терраформирования: сделав работу, оно дезактивировалось само.
Никто не объяснил поселенцам, что, распыляя состав над планетой, им самим хорошо бы с неё вначале убраться. Теперь перед экраном «Алмарены» проплывали поля и холмы сероватой, но на вид вполне пригодной почвы. Планета была пуста. Ближе к конечной точке полёта то здесь, то там начали попадаться обломки изъеденных коррозией до опор флаеров. Основной корабль, тяжело завалившийся на бок, щерился пустыми иллюминаторами и разноцветной ржавчиной, похожей смесь плесени с жуткой кожной болезнью.
Филипс проверил состав воздуха. Для дыхания непригоден. Но он мог взять обычный скафандр. Кремниевым деталям ничего не угрожало.
Дар бился в его голове тяжёлыми упругими ударами, как сильная рыба, пытающаяся выбраться из сети. Но Филипс загонял его глубже. Он не хотел видеть будущее. Это нарушило бы сделку.
Посадив «Алмарену» почти у шлюзового отсека корабля переселенцев, Филипс тщательно затянул герметизирующие крепления на скафандре, надел шлем — и вышел.
Он точно не знал, что увидит. Может — горстку праха, изъеденную до последней частицы кремния в костях. Может — сохранённое безжизненным холодным воздухом нетленное подобие жизни (трупные пятна не успели бы выступить — не та гравитация и не та температура). В реальности было нечто среднее: скелеты, волосы, кости, изъеденные до половины, а иногда совсем хорошо сохранившиеся. И зубы. Мириады белых зубов, рассыпанных по полу, как остатки какого-то варварского ритуала или путь к домику обезумевшей зубной феи.
Поселенцы умерли сразу. Но Филипса интересовали фигуры в скафандрах. Лучше всего десилицизированных, работавших на платах из альтернативной органики: ведь в сообщении говорилось «скафандр не пострадал». Он нашёл их в последней комнате, рядом с пультом вентиляции — видимо, кто-то пытался перенастроить её, чтобы перекрыть доступ яда внутрь. Тесная группа, лежавшая вытянувшись на полу — чтобы сэкономить кислород. Под скафандрами — серые, мумифицированные лица с пустыми провалами глазниц. Филипс провёл перчаткой скафандра по эмблемам на рукавах трупов. Да, всё верно.
Десять мертвецов.
И ещё один.
В стороне от всех. У радиопередатчика. Шлем скафандра отброшен в сторону — то ли в конвульсивной самоубийственной попытке надышаться напоследок, то ли…
Снова волосы и зубы. Кости черепа, проеденные насквозь, превращённые в решето. Но можно увидеть — тонкие, женские. Половина нижней челюсти, по странной причуде оставленная нетронутой. И в этой половине — клык с металлической коронкой.
«У меня только сменились клыки, выросли новые…
Передатчик снова ожил:
«Тим, я знаю — ты меня слышишь. Спаси меня. Пожалуйста! Я знаю, ты сможешь, ты успеешь… — запись прервал не то всхлип, не то помехи. — Баллоны с кислородом пробиты. Стёкла… всё, в чём был кремний… это какая-то кислота, висящая в воздухе. Скафандр не пострадал, но воздух заканчивается. Тим, я жду тебя… прошу»…
— Неужели ты не откликнешься?
Филипс вздрогнул: он не слышал, как Лора снова подошла к нему.
— Я всё равно больше не летаю на вызовы, только направляю других, — невпопад заметил он. — И я не смогу посадить корабль в сложных условиях агрессивной атмосферы без команды.
— Чушь, — её голос звучал устало и холодно. — Ты лучший пилот Независимого флота.
— Был, — огрызнулся Филипс.
— И остался. Впрочем… — она повернулась, чтобы снова уйти. — Я и не рассчитывала, что ты согласишься.
Кто мог подумать, что безразличие способно так злить? Равнодушие всегда казалось Филипсу безопасным и уютным. Хорошо, когда никто тебя не узнаёт, прекрасно, когда никто тебя не подозревает, и совсем здорово — когда никому нет до тебя дела. Поэтому он любил пёстрые и шумные перевалочные станции, а работа в Независимом спасательном флоте и вовсе казалась Филипсу пределом мечтаний. Внимание слишком дорого обошлось его предкам, а вот лень и обывательское нежелание видеть дальше собственного носа были настоящим благословением.
Так он думал раньше. Но холодность Лоры… это неуютное ощущение, как будто он никогда не жил, не радовался, не существовал вообще…
Филипс посмотрел на свой стол, наполовину присыпанный пеплом от сигарет, на влажный след от бутылки. Что ему терять? Что ему терять… теперь?
— Эй! — он окликнул её практически в дверях. — Если я пойду, ты… — голос внезапно ушёл куда-то вниз, ещё вниз, до хрипа, как шаттл, попавший в гравитационный колодец. — Ты перестанешь играть со мной в молчанку?
Её ответный кивок он скорее угадал, чем увидел.
— Тогда идём!
Филипс ждал перегрузок и ядовитой атмосферы — липкой, с жадностью льнущей к экрану. Но «Алмарена» вошла в нижние слои атмосферы ровно и красиво. Вещество, разъедающее кремний, — понял Филипс — было не ядом, а просто смесью для терраформирования: сделав работу, оно дезактивировалось само.
Никто не объяснил поселенцам, что, распыляя состав над планетой, им самим хорошо бы с неё вначале убраться. Теперь перед экраном «Алмарены» проплывали поля и холмы сероватой, но на вид вполне пригодной почвы. Планета была пуста. Ближе к конечной точке полёта то здесь, то там начали попадаться обломки изъеденных коррозией до опор флаеров. Основной корабль, тяжело завалившийся на бок, щерился пустыми иллюминаторами и разноцветной ржавчиной, похожей смесь плесени с жуткой кожной болезнью.
Филипс проверил состав воздуха. Для дыхания непригоден. Но он мог взять обычный скафандр. Кремниевым деталям ничего не угрожало.
Дар бился в его голове тяжёлыми упругими ударами, как сильная рыба, пытающаяся выбраться из сети. Но Филипс загонял его глубже. Он не хотел видеть будущее. Это нарушило бы сделку.
Посадив «Алмарену» почти у шлюзового отсека корабля переселенцев, Филипс тщательно затянул герметизирующие крепления на скафандре, надел шлем — и вышел.
Он точно не знал, что увидит. Может — горстку праха, изъеденную до последней частицы кремния в костях. Может — сохранённое безжизненным холодным воздухом нетленное подобие жизни (трупные пятна не успели бы выступить — не та гравитация и не та температура). В реальности было нечто среднее: скелеты, волосы, кости, изъеденные до половины, а иногда совсем хорошо сохранившиеся. И зубы. Мириады белых зубов, рассыпанных по полу, как остатки какого-то варварского ритуала или путь к домику обезумевшей зубной феи.
Поселенцы умерли сразу. Но Филипса интересовали фигуры в скафандрах. Лучше всего десилицизированных, работавших на платах из альтернативной органики: ведь в сообщении говорилось «скафандр не пострадал». Он нашёл их в последней комнате, рядом с пультом вентиляции — видимо, кто-то пытался перенастроить её, чтобы перекрыть доступ яда внутрь. Тесная группа, лежавшая вытянувшись на полу — чтобы сэкономить кислород. Под скафандрами — серые, мумифицированные лица с пустыми провалами глазниц. Филипс провёл перчаткой скафандра по эмблемам на рукавах трупов. Да, всё верно.
Десять мертвецов.
И ещё один.
В стороне от всех. У радиопередатчика. Шлем скафандра отброшен в сторону — то ли в конвульсивной самоубийственной попытке надышаться напоследок, то ли…
Снова волосы и зубы. Кости черепа, проеденные насквозь, превращённые в решето. Но можно увидеть — тонкие, женские. Половина нижней челюсти, по странной причуде оставленная нетронутой. И в этой половине — клык с металлической коронкой.
«У меня только сменились клыки, выросли новые…
Страница 4 из 5
