Фандом: Ориджиналы. Ойариг в спешке выбегает из дома и бежит на площадь Авер-Кайи, почти сбивает с ног соседку, что несёт на продажу корзинку горячих, румяных пирогов, едва не спотыкается о метлу, оставленную ей у угла их дома вчера. Девушка не видит удивлённых взглядов прохожих, не слышит рассерженного голоса матери, не замечает, что шёлковая лента соскользнула с её волос. Ноги несут её в сторону главной площади, где собралось ужасно много народу. Даже Ойариг с её энергией будет трудно протолкнуться.
Добавить в моё избранное
9 мин, 43 сек 7525
Множество ярких лент украшает комнату: зелёных, алых, жёлтых, голубых, розовых… По мнению большинства старушек в Авер-Кайи, каждый цвет что-то означает. Вроде как, насколько помнит Ойариг, уроки тётушки Марты, голубой притягивает в дом умиротворение, розовый — послушание детей… Как будто Риг мало слушалась матери и тёток. И теперь, пожалуй, сама себе не может простить своего послушания.
Ей вспоминается этот резкий, немного надрывный голос, идиотская старая куртка, давно потерявшая цвет, вспоминаются вечные синяки и ссадины на его лице. И длинные, немного крючковатые пальцы. И некоторая грубость в общении с кем-либо — вечная дерзость и самоуверенность из-за которой его ненавидели практически все на этой улице. И смех — радостный, немного неуверенный, осторожный, словно в нём уживались два разных человека. И любопытство, за которое он не раз был бит и соседскими мальчишками, и взрослыми. И гордыню, из-за которой он мог связаться с кем угодно, ввязаться в любую — чем безумнее, тем лучше — авантюру. И необыкновенно большое, отзывчивое сердце, которого он всегда так стыдился. На глаза у Ойариг едва не наворачиваются слёзы от этих воспоминаний.
Невозможно сидеть дома в жаркий летний день. В душный до невыносимости летний день, когда солнце струится из всех щелей и стремится попасть в глаза. Невозможно весь день сидеть в старомодном бабушкином кресле и вышивать гладью или крестиком, когда словно сама природа улыбается. Когда солнце дарит всем свой свет, своё тепло, свою доброту…
В день летнего солнцестояния в их городе всегда праздник. Шумный, радостный праздник, с карнавалом, бумажными «фонариками» и фейерверком поздней ночью. И множество людей будет ходить по городу в этот счастливый день. И никто не будет работать — разве что лавочники и торговки, продающие на главной площади леденцы, пряники и детские игрушки. Никто не сидит за вышиванием или вязанием в такой день. Пожалуй, ещё можно было бы заняться готовкой — испечь сладкий пирог с вишней или апельсином и посыпать его сахарной пудрой, — но уж точно не проклятым, надоевшим до невозможности за зиму, вышиванием под присмотром старой ворчливой тётки.
Этот день считается главным для всего Авер-Кайи. Важнее именин бургомистра. Важнее дня Девы. Жаркий, душный летний день, который внушает всем столько радости — даже если происходит что-то плохое, даже если вся жизнь кажется ужасной. Он — словно день возрождения. Всеобщего возрождения от смерти. И всеобщего спасения от всех скорбей и напастей. И на этот день забываются все ссоры и мелкие недоразумения. Для Авер-Кайи день солнца считается священным — недаром Авер-Кайи в переводе с церионта означало «небесный град».
— Можно я испеку вишнёвый пирог к приходу гостей? — спрашивает девушка у тётушки Марты.
Тётушка Марта уделяла огромное внимание тому, как хорошо Риг умеет вести хозяйство. Постоянно занималась с ней — учила готовить супы, каши, печь хлеб и пироги. И тётушка Марта любит вишню. Когда-то давно, когда она ещё не была такой старой и ворчливой, в её жизни был человек, постоянно жующий засахаренную вишню. Тёте Марте он очень нравился, хотя обе её сестры считали увлечение тогда ещё молодой девушки блажью. Но годы шли, никому больше из мужчин тщедушная и конопатая тётя Марта не нравилась. И пришлось ей на всю жизнь остаться старой девой. Ворчливой и почти совершенно несносной.
Почему «почти»? Да потому, что тётушка Донелла была ещё более ворчливой и ещё более несносной. Ойариг её терпеть не могла! Как и многочисленных сестёр. И мать. При том, мать, пожалуй, особенно. У тётушки Марты, по крайней мере, были воспоминания, которым она предавалась с особой охотой. О человеке с вишней во рту, о его тёмных волосах и звучном голосе. И Риг порой её искренне жаль — эту хрупкую пожилую леди. Впрочем, разве она была пожилой? Тётке Марте теперь было всего тридцать пять — она была всего на семнадцать лет старше Ойариг.
— Лучше проследи, чтобы шарлотка не пригорела, — властно распоряжается тётушка Донелла. — И достань из погреба блюдо со студнем и разрежь его на кусочки — мне нужно столько всего успеть сделать к приходу гостей, что я не управлюсь со всем сама.
Девушка делает книксен и спешит на кухню — уж лучше следить за надоевшей всем в этом доме шарлоткой и резать противный студень, чем сидеть в одной комнате с тётушками, матерью и заносчивой Гленной, на которую никто не хотел взглянуть, потому что она была слишком груба, да и вдобавок горбата.
Мать и обе тётки считали, что Ойариг не стоит выходить из дома в такой день. Во-первых, у неё не было приличного такому случаю платья, кроме розового муслинового, которое девушке просто не позволят надеть куда-либо кроме похода в гости или, наоборот, ужина в их доме. Сегодня как раз ожидали гостей — сеньору Камилле, прибывшую несколько лет назад из далёкой страны, о которой Риг едва ли слышала, многих знакомых тётки Марты, которых Риг так не любила, маминых подруг, которых девушка так же едва могла выносить.
Ей вспоминается этот резкий, немного надрывный голос, идиотская старая куртка, давно потерявшая цвет, вспоминаются вечные синяки и ссадины на его лице. И длинные, немного крючковатые пальцы. И некоторая грубость в общении с кем-либо — вечная дерзость и самоуверенность из-за которой его ненавидели практически все на этой улице. И смех — радостный, немного неуверенный, осторожный, словно в нём уживались два разных человека. И любопытство, за которое он не раз был бит и соседскими мальчишками, и взрослыми. И гордыню, из-за которой он мог связаться с кем угодно, ввязаться в любую — чем безумнее, тем лучше — авантюру. И необыкновенно большое, отзывчивое сердце, которого он всегда так стыдился. На глаза у Ойариг едва не наворачиваются слёзы от этих воспоминаний.
Невозможно сидеть дома в жаркий летний день. В душный до невыносимости летний день, когда солнце струится из всех щелей и стремится попасть в глаза. Невозможно весь день сидеть в старомодном бабушкином кресле и вышивать гладью или крестиком, когда словно сама природа улыбается. Когда солнце дарит всем свой свет, своё тепло, свою доброту…
В день летнего солнцестояния в их городе всегда праздник. Шумный, радостный праздник, с карнавалом, бумажными «фонариками» и фейерверком поздней ночью. И множество людей будет ходить по городу в этот счастливый день. И никто не будет работать — разве что лавочники и торговки, продающие на главной площади леденцы, пряники и детские игрушки. Никто не сидит за вышиванием или вязанием в такой день. Пожалуй, ещё можно было бы заняться готовкой — испечь сладкий пирог с вишней или апельсином и посыпать его сахарной пудрой, — но уж точно не проклятым, надоевшим до невозможности за зиму, вышиванием под присмотром старой ворчливой тётки.
Этот день считается главным для всего Авер-Кайи. Важнее именин бургомистра. Важнее дня Девы. Жаркий, душный летний день, который внушает всем столько радости — даже если происходит что-то плохое, даже если вся жизнь кажется ужасной. Он — словно день возрождения. Всеобщего возрождения от смерти. И всеобщего спасения от всех скорбей и напастей. И на этот день забываются все ссоры и мелкие недоразумения. Для Авер-Кайи день солнца считается священным — недаром Авер-Кайи в переводе с церионта означало «небесный град».
— Можно я испеку вишнёвый пирог к приходу гостей? — спрашивает девушка у тётушки Марты.
Тётушка Марта уделяла огромное внимание тому, как хорошо Риг умеет вести хозяйство. Постоянно занималась с ней — учила готовить супы, каши, печь хлеб и пироги. И тётушка Марта любит вишню. Когда-то давно, когда она ещё не была такой старой и ворчливой, в её жизни был человек, постоянно жующий засахаренную вишню. Тёте Марте он очень нравился, хотя обе её сестры считали увлечение тогда ещё молодой девушки блажью. Но годы шли, никому больше из мужчин тщедушная и конопатая тётя Марта не нравилась. И пришлось ей на всю жизнь остаться старой девой. Ворчливой и почти совершенно несносной.
Почему «почти»? Да потому, что тётушка Донелла была ещё более ворчливой и ещё более несносной. Ойариг её терпеть не могла! Как и многочисленных сестёр. И мать. При том, мать, пожалуй, особенно. У тётушки Марты, по крайней мере, были воспоминания, которым она предавалась с особой охотой. О человеке с вишней во рту, о его тёмных волосах и звучном голосе. И Риг порой её искренне жаль — эту хрупкую пожилую леди. Впрочем, разве она была пожилой? Тётке Марте теперь было всего тридцать пять — она была всего на семнадцать лет старше Ойариг.
— Лучше проследи, чтобы шарлотка не пригорела, — властно распоряжается тётушка Донелла. — И достань из погреба блюдо со студнем и разрежь его на кусочки — мне нужно столько всего успеть сделать к приходу гостей, что я не управлюсь со всем сама.
Девушка делает книксен и спешит на кухню — уж лучше следить за надоевшей всем в этом доме шарлоткой и резать противный студень, чем сидеть в одной комнате с тётушками, матерью и заносчивой Гленной, на которую никто не хотел взглянуть, потому что она была слишком груба, да и вдобавок горбата.
Мать и обе тётки считали, что Ойариг не стоит выходить из дома в такой день. Во-первых, у неё не было приличного такому случаю платья, кроме розового муслинового, которое девушке просто не позволят надеть куда-либо кроме похода в гости или, наоборот, ужина в их доме. Сегодня как раз ожидали гостей — сеньору Камилле, прибывшую несколько лет назад из далёкой страны, о которой Риг едва ли слышала, многих знакомых тётки Марты, которых Риг так не любила, маминых подруг, которых девушка так же едва могла выносить.
Страница 1 из 3
