Фандом: Ориджиналы. Ойариг в спешке выбегает из дома и бежит на площадь Авер-Кайи, почти сбивает с ног соседку, что несёт на продажу корзинку горячих, румяных пирогов, едва не спотыкается о метлу, оставленную ей у угла их дома вчера. Девушка не видит удивлённых взглядов прохожих, не слышит рассерженного голоса матери, не замечает, что шёлковая лента соскользнула с её волос. Ноги несут её в сторону главной площади, где собралось ужасно много народу. Даже Ойариг с её энергией будет трудно протолкнуться.
Добавить в моё избранное
9 мин, 43 сек 7526
Гленне тоже разрешалось приглашать подруг. По мнению матери, Гленна была очень тихой и почтительной, и потому могла пользоваться многими привилегиями, недоступными ни одной из её сестёр. И та приводила — курносую Мадж, рябую Льялл, которые были не меньшими врединами, чем она сама.
На кухне можно хоть немного расслабиться. Не бояться услышать упрёк за каждый вдох или выдох, не бояться, что прядь каштановых волос выбьется из причёски в самый неподходящий для того момент… И не видеть ни мать, ни тёток, ни сестёр, которых даже в такой день Ойариг не в силах простить.
Возможно, они действительно хотели, как лучше, тогда и сама девушка искренне думала, что так будет намного лучше, но сейчас… Сейчас Ойариг плевать на тот факт, что Грахем зарабатывал себе на жизнь контрабандой, что отец и мать у него были пропойцами, что он связался с дурной компанией, словом — что этот юноша ни одним параметром не вписывался в категорию «молодых людей, с которыми прилично встречаться молодой девушке»… Да будь он даже убийцей или бунтовщиком, он был бы Ойариг дорог! Что уж тут до контрабанды…
— Слышала новость?! — кричит Эйла, усевшись на подоконнике в доме напротив. — Солдатики-то сегодня возвратятся домой — закончена война. И сегодня все маршем пройдут по главной площади, а потом их по домам распустят!
Блюдо с праздничным кушаньем с грохотом выпадает из рук девушки. Тётка убьёт её за это — приходит в голову запоздалая мысль. Для тётки Донеллы нет ничего важнее её любимого студня. И сама Донелла похожа на этот студень — почти полностью состоящая из этого противного жира… Ойариг она была противна.
Ей хочется прислониться спиной к стене. Ей хочется заплакать — от внезапной радости и ужасного волнения. И засмеяться. Нет, захохотать! Нет — прокричать благодарение всем богам, в которых она верит и даже тем, в которых не верит. Во весь голос — как кричат на улице мальчишки, как не подобает кричать молодой леди. И хохотать, хохотать, хохотать… Отплясывая что-нибудь прямо на главной площади. И обнимать всех вокруг. А Эйлу, пожалуй, особенно.
— Эй! Риг! — почти испуганно кричит Эйла, когда видит всё волнение Ойариг. — Что с тобой?
Ойариг в спешке выбегает из дома и бежит на площадь Авер-Кайи, почти сбивает с ног соседку, что несёт на продажу корзинку горячих, румяных пирогов, едва не спотыкается о метлу, оставленную ей у угла их дома вчера. Девушка не видит удивлённых взглядов прохожих, не слышит рассерженного голоса матери, не замечает, что шёлковая лента соскользнула с её волос. Ноги несут её в сторону главной площади, где собралось ужасно много народу. Даже Ойариг с её энергией будет трудно протолкнуться.
После торжественного марша, бывшие солдаты начинают искать в толпе своих близких. И наоборот. Ойариг приходится проталкиваться сквозь толпу, чтобы её не смели с главной площади. Не смёл этот счастливый, торжествующий поток…
Она старательно вглядывается в толпу… Вот, к какому-то старому солдату прильнули двое ребятишек… Вот соседский мальчишка, двенадцатилетний Ирвин обнимает своего старшего брата, возвратившегося с войны. Живым. Вот старая болезненная Морна прижимает к своей груди единственного сына.
Сердечко девушки сжимается от страха, что он не вернулся с войны, что погиб в одном из сражений — так часто бывает… Эта мысль немного остужает её пыл. А она ведь, глупая, выбежала, наплевав на возмущения тётки и матери, совершенно уверенная в том, что Грахем жив — что жив этот чересчур самодовольный мальчишка в безобразной серо-коричневой куртке, что когда-то в детстве тайком провёл её на крышу дома, где они провели почти всю ночь…
Пытаясь пробиться поближе к центру площади, Ойариг случайно врезается в совершенно незнакомого ей мужчину, запутавшись в его длинном алом плаще. И успевает почти поразиться тому, что на каждом пальце его рук по перстню с крупным камнем, а на шее тяжёлая золотая цепь — Риг уверена, что никто в Авер-Кайи, кроме бургомистра или его супруги, не носит таких массивных украшений. Впрочем, ей всё равно, кто именно этот мужчина. Даже если один из четырнадцати ландграфов, что правят этим миром — совершенно всё равно.
К отчаянью Ойариг, все из распущенных по приказу бургомистра солдат находят своих родных — а те, кто не находит, очевидно, расходятся по домам… Комок слёз подступает к горлу… Риг едва сдерживается, чтобы не разреветься прямо здесь, испортив этой выходкой всем окружающим праздник.
В центре площади одиноким остаётся лишь нескладный парнишка, чуть старше самой Ойариг. И Риг почти готова уйти, как решает приглядеться к парню — возможно, он родственник кого-нибудь из знакомых, кто не сумел дождаться его… Тонкие черты лица кажутся ей смутно знакомыми. Шинель ему велика в плечах, а руки закрывает лишь на три четверти да и, вообще, он кажется таким несчастным и потерянным на этом празднике жизни. Девушка приглядывается к нему повнимательнее…
— Грахем!
На кухне можно хоть немного расслабиться. Не бояться услышать упрёк за каждый вдох или выдох, не бояться, что прядь каштановых волос выбьется из причёски в самый неподходящий для того момент… И не видеть ни мать, ни тёток, ни сестёр, которых даже в такой день Ойариг не в силах простить.
Возможно, они действительно хотели, как лучше, тогда и сама девушка искренне думала, что так будет намного лучше, но сейчас… Сейчас Ойариг плевать на тот факт, что Грахем зарабатывал себе на жизнь контрабандой, что отец и мать у него были пропойцами, что он связался с дурной компанией, словом — что этот юноша ни одним параметром не вписывался в категорию «молодых людей, с которыми прилично встречаться молодой девушке»… Да будь он даже убийцей или бунтовщиком, он был бы Ойариг дорог! Что уж тут до контрабанды…
— Слышала новость?! — кричит Эйла, усевшись на подоконнике в доме напротив. — Солдатики-то сегодня возвратятся домой — закончена война. И сегодня все маршем пройдут по главной площади, а потом их по домам распустят!
Блюдо с праздничным кушаньем с грохотом выпадает из рук девушки. Тётка убьёт её за это — приходит в голову запоздалая мысль. Для тётки Донеллы нет ничего важнее её любимого студня. И сама Донелла похожа на этот студень — почти полностью состоящая из этого противного жира… Ойариг она была противна.
Ей хочется прислониться спиной к стене. Ей хочется заплакать — от внезапной радости и ужасного волнения. И засмеяться. Нет, захохотать! Нет — прокричать благодарение всем богам, в которых она верит и даже тем, в которых не верит. Во весь голос — как кричат на улице мальчишки, как не подобает кричать молодой леди. И хохотать, хохотать, хохотать… Отплясывая что-нибудь прямо на главной площади. И обнимать всех вокруг. А Эйлу, пожалуй, особенно.
— Эй! Риг! — почти испуганно кричит Эйла, когда видит всё волнение Ойариг. — Что с тобой?
Ойариг в спешке выбегает из дома и бежит на площадь Авер-Кайи, почти сбивает с ног соседку, что несёт на продажу корзинку горячих, румяных пирогов, едва не спотыкается о метлу, оставленную ей у угла их дома вчера. Девушка не видит удивлённых взглядов прохожих, не слышит рассерженного голоса матери, не замечает, что шёлковая лента соскользнула с её волос. Ноги несут её в сторону главной площади, где собралось ужасно много народу. Даже Ойариг с её энергией будет трудно протолкнуться.
После торжественного марша, бывшие солдаты начинают искать в толпе своих близких. И наоборот. Ойариг приходится проталкиваться сквозь толпу, чтобы её не смели с главной площади. Не смёл этот счастливый, торжествующий поток…
Она старательно вглядывается в толпу… Вот, к какому-то старому солдату прильнули двое ребятишек… Вот соседский мальчишка, двенадцатилетний Ирвин обнимает своего старшего брата, возвратившегося с войны. Живым. Вот старая болезненная Морна прижимает к своей груди единственного сына.
Сердечко девушки сжимается от страха, что он не вернулся с войны, что погиб в одном из сражений — так часто бывает… Эта мысль немного остужает её пыл. А она ведь, глупая, выбежала, наплевав на возмущения тётки и матери, совершенно уверенная в том, что Грахем жив — что жив этот чересчур самодовольный мальчишка в безобразной серо-коричневой куртке, что когда-то в детстве тайком провёл её на крышу дома, где они провели почти всю ночь…
Пытаясь пробиться поближе к центру площади, Ойариг случайно врезается в совершенно незнакомого ей мужчину, запутавшись в его длинном алом плаще. И успевает почти поразиться тому, что на каждом пальце его рук по перстню с крупным камнем, а на шее тяжёлая золотая цепь — Риг уверена, что никто в Авер-Кайи, кроме бургомистра или его супруги, не носит таких массивных украшений. Впрочем, ей всё равно, кто именно этот мужчина. Даже если один из четырнадцати ландграфов, что правят этим миром — совершенно всё равно.
К отчаянью Ойариг, все из распущенных по приказу бургомистра солдат находят своих родных — а те, кто не находит, очевидно, расходятся по домам… Комок слёз подступает к горлу… Риг едва сдерживается, чтобы не разреветься прямо здесь, испортив этой выходкой всем окружающим праздник.
В центре площади одиноким остаётся лишь нескладный парнишка, чуть старше самой Ойариг. И Риг почти готова уйти, как решает приглядеться к парню — возможно, он родственник кого-нибудь из знакомых, кто не сумел дождаться его… Тонкие черты лица кажутся ей смутно знакомыми. Шинель ему велика в плечах, а руки закрывает лишь на три четверти да и, вообще, он кажется таким несчастным и потерянным на этом празднике жизни. Девушка приглядывается к нему повнимательнее…
— Грахем!
Страница 2 из 3
