Ашкенази

«Нагасаки»

Пей, сыночка, пей, яблочко. Нет, не молчи, не закрывай глаза. Пусть темно и тихо у нашего дома, и никто не придет к нам с тобою, и сил, чтобы звать на помощь, уже нет. Мне бы бежать далеко, подхватив тебя на руки, но едва удается дышать. Пей, пей — пока есть во мне силы, мы будем жить.

Весь в ямочках, весь в язвочках, весь в рубчиках, подпалинках, недоубитый, маленький.

Не плачь, не плачь, я знаю, как тебе больно, и губы обожженные болят, и трудно, невозможно трудно глотать. Знаю, что силы твои, и без того невеликие в таком крошечном теле, тают на глазах. Пей, малыш. По глоточку — тогда не умрет надежда, тогда я смогу еще долго держать тебя на руках, и одну эту ночь — обещаю тебе — мы будем жить.

Тихо вокруг, ни души, а ведь еще утром Сумитэру весело катил мимо на своем новеньком блестящем велосипеде, развозя почту. Жив ли он или остался одной из белых теней на гладком асфальте — кто теперь знает, где нужны его утренние газеты, в каком из миров?

Нашли ли его тело добрые люди, привезли ли в больницу или пропал он без вести в этом выжигающем все вокруг ярком свете.

Одни руины вокруг. И тишина.

Может, мы уже умерли? Или еще нет, как думаешь? Сопишь — значит, живы.

Дыши, сыночек. Дыши.

Пей молочко, пей белое.

Послушай, малыш, что нам с тобой до Сумитэру и его газет? Разве только ветер швырнет в лицо одну из уцелевших бумажек. В них чужие слова чужих людей, которые решили за нас с тобой все наперед.

Император с премьер-министром Судзуки играют в солдатиков, словно дети.

Но, когда приходят большие мальчики, детские игры заканчиваются слезами.

Так всегда бывает, когда люди хотят поиграть в войну.

Пей, пёстрый, обгорелый мой.

Нет у меня слез, малыш, высохли все на этом ярком солнце. И вижу, как ты смотришь на меня и не узнаешь, потому что и у меня на лице эти пятна. И не смыть их, не стереть, но мне не больно. Выгорело все вокруг, и во мне тоже выгорело — осталось только твое лицо в памяти, гладкое, чистое, без страшных глубоких язв. Там, когда-то давно, несколько часов назад — в прошлой жизни, ты улыбался во сне.

Не хочу забывать. Тебя такого забывать — не хочу.

И я прижимаю тебя к груди из последних сил — пусть еще утром жаловалась, что ты слишком легкий, а теперь едва могу удержать тебя на руках.

Пей горькое, солёное, мой худенький, зелёный мой.

Родившийся невовремя. Безвинно приговоренный.

Малыш, ты помнишь Юми? Юми качала тебя, а я сердилась, что слишком быстро — она вся была, словно ветер, налетит — утихнет ненадолго, и снова порыв, взрыв хохота, и опять тишина. Она бы наверняка сказала, что молоко в Нагасаки-си нынче вредное и нельзя такое давать детям — и кружила бы тебя, смеясь, а я бы сердилась. Юми работала в больнице, малыш, ей тоже виднее — но кто станет теперь ее слушать?

Юми лежит где-то под завалами нашего с тобой дома. Ветер рано или поздно стихает, и тогда слышно, как море набегает на берег, как будто не было этой вспышки в одиннадцать ноль две.

Как будто бы ничего не случилось.

Пей, малыш.

Юми теперь ничего не скажет.

Не ей решать, как и от чего должны умирать маленькие дети.

Просто умирать на руках у мамы спокойнее, чем умирать без нее.

Просыпайся, малыш. Солнце встает над Нагасаки. Будет новый день, а ночь — ночь мы с тобой пережили. Днем легче найти помощь.

Крепче держись, мой малыш. И пока у меня хватит сил, я буду тебя нести.