Фандом: Гарри Поттер. В истории, расказанной Роулинг, мы всё видим глазами Гарри Поттера. И многое из увиденного ставит нас в тупик, если разделить его точку вИденья. Возможно, одно весьма важное обстоятельство было таким, что ему даже не могло прийти в голову? Тогда никакого тупика нет. А есть эта история.
Добавить в моё избранное
10 мин, 59 сек 14987
Я поглядываю, стараясь не отвлекаться от близких, в начало перрона. Они должны появиться с минуты на минуту: мой друг, их дети и она.
Я не видела её целых три недели, хотя мысленно я всегда с ней.
Нужно разговаривать с Роном, не упускать из виду Хьюго, максимум внимания уделять Розе, но я не могу не коситься в сторону паровоза, окутанного клубами пара.
Я жду. Я привыкла к этому. Мне кажется, я не смогу жить, если не буду ждать.
Её.
Если бы… О, это сладкое «если бы»! Так вот, если бы мое чувство стало взаимным, и разделенным, и явным, я бы, наверное, исчезла.
Просто потому, что исчезло бы ожидание. Мне кажется, именно оно держит меня в этом мире, стягивает воедино. Не муж, не родители, даже не дети.
А так я живу от встречи до встречи. Чтобы между ними беспрепятственно вспоминать.
Кошусь на часы. Пора, пора: на все людные мероприятия они приходят в последнюю минуту (так повелось с того холодного мая), а до отхода поезда осталось всего ничего.
Скорее всего, сейчас они проходят мимо паровоза. Именно на том месте я увидела её впервые: маленькую девочку, держащуюся за мамину руку. Тихую и худенькую. Она бежала, спотыкаясь, в окружении четырех рыжих, как она сама, братьев. Я и внимание обратила, и запомнила только потому, что никогда ещё не видела столько рыжих вместе. А потом один из них стал моим сначала другом, а затем мужем. Забавно, правда?
Несколько лет мы с ней сидели трижды в день за одним столом, поднимались одной лестницей к спальням, пересекались в гостиной. Но она продолжала оставаться одной из многих. Просто девочка, просто ученица Хогвартса, просто гриффиндорка. Ну, разве что, сестра моего рыжего друга.
Так было до четвёртого курса. Моего четвёртого. Тогда я впервые оказалась у них дома. И мы подружились. Она была такая удивительная! Воспитанная мальчишками, с мальчишескими ухватками, быстрая, ловкая, она при этом была настоящей маленькой женщиной.
Мы болтали каждую свободную минуту. И она сама, смущаясь и гордясь, призналась, что влюблена в моего друга. Хотя, конечно, все в доме об этом знали, наверное, даже упырь с чердака. Да достаточно было взглянуть, как в его присутствии она краснеет и рта не может раскрыть. Она — бойкая, смелая, не лезущая за словом в карман. Это было необычно и так приятно — стать поверенной такой волнующей тайны, со мной никто никогда таким не делился! Конечно, мне захотелось помочь, конечно, я посоветовала то, что услышала летом в серьёзной передаче — «не стремиться понравиться, а быть самой собой, найти другие занятия, другие увлечения».
И радовалась, когда она ко мне прислушалась: перестала неусыпно отслеживать объект воздыхания, по-новому сблизилась со старшими братьями, завела себе подружек; что сумела держать себя в руках — и оказалась одной из немногих младшекурсниц, кого пригласили на Рождественский бал.
А потом у неё появился парень, она стала отдаляться — и новости её жизни стали доходить до меня с изрядным опозданием, а сама она — посматривать на меня с некоторым превосходством.
… Конечно, у нас каждый год был не подарок, но пятый — особенно. Могла ли я подумать о настоящем подарке от судьбы? Всё произошло так внезапно: просто солнце, просто ветер в открытых окнах Больничного крыла, просто взметнувшиеся пламенем волосы.
И я пропала.
К ней, вернее, в их дом я прибыла уже через десять дней после окончания учебы. Меня не тронули заплаканные глаза мамы, не остановил нахмуренный лоб отца. Мне было наплевать на то, что все происходящее со мной — неправильно, аморально. Мою жизнь отныне озаряло смешливое длинноволосое солнце.
Ах, какие это были каникулы! Казалось, не было края бесконечному простору лугов вокруг Норы и бесконечному пространству комнаты, которую мы делили на двоих, и не будет конца моему счастью. Она была очаровательна, неотразима, превосходна. Да я даже в квиддич ради неё играла! Гарри сердился: «мыпроигрываемиз-затебя», а я не могла отвести глаз от нападавшей и пропускала очередной мяч.
Мне не хотелось проводить время с мальчишками, такими детскими казались все наши «тайны мадридского двора». Смерть Сириуса наглядно показала, что игры закончились, дальше всё будет всерьез. А они словно не понимали этого.
Мне захотелось элегантности и изящества, и особого пергамента для записок ей, и ощущения шелка на теле. А ещё — вечерних перешептываний в тишине маленькой светлой комнаты, утренних переглядок, перемигиваний за обедом. И — больше всего — нежных прикосновений её маленьких, но ловких и крепких рук, укладывающих мои волосы в замысловатые прически. Захотелось валяться в кровати, ничего не делать — и мечтать ни о чем. Захотелось проходить школьными коридорами, и загадочно шелестеть мантией, и бросать взгляд из-под ресниц. И нравиться. Всем. Но, в первую очередь, ей.
Однако Хогвартс развел нас. Мы редко виделись.
Я не видела её целых три недели, хотя мысленно я всегда с ней.
Нужно разговаривать с Роном, не упускать из виду Хьюго, максимум внимания уделять Розе, но я не могу не коситься в сторону паровоза, окутанного клубами пара.
Я жду. Я привыкла к этому. Мне кажется, я не смогу жить, если не буду ждать.
Её.
Если бы… О, это сладкое «если бы»! Так вот, если бы мое чувство стало взаимным, и разделенным, и явным, я бы, наверное, исчезла.
Просто потому, что исчезло бы ожидание. Мне кажется, именно оно держит меня в этом мире, стягивает воедино. Не муж, не родители, даже не дети.
А так я живу от встречи до встречи. Чтобы между ними беспрепятственно вспоминать.
Кошусь на часы. Пора, пора: на все людные мероприятия они приходят в последнюю минуту (так повелось с того холодного мая), а до отхода поезда осталось всего ничего.
Скорее всего, сейчас они проходят мимо паровоза. Именно на том месте я увидела её впервые: маленькую девочку, держащуюся за мамину руку. Тихую и худенькую. Она бежала, спотыкаясь, в окружении четырех рыжих, как она сама, братьев. Я и внимание обратила, и запомнила только потому, что никогда ещё не видела столько рыжих вместе. А потом один из них стал моим сначала другом, а затем мужем. Забавно, правда?
Несколько лет мы с ней сидели трижды в день за одним столом, поднимались одной лестницей к спальням, пересекались в гостиной. Но она продолжала оставаться одной из многих. Просто девочка, просто ученица Хогвартса, просто гриффиндорка. Ну, разве что, сестра моего рыжего друга.
Так было до четвёртого курса. Моего четвёртого. Тогда я впервые оказалась у них дома. И мы подружились. Она была такая удивительная! Воспитанная мальчишками, с мальчишескими ухватками, быстрая, ловкая, она при этом была настоящей маленькой женщиной.
Мы болтали каждую свободную минуту. И она сама, смущаясь и гордясь, призналась, что влюблена в моего друга. Хотя, конечно, все в доме об этом знали, наверное, даже упырь с чердака. Да достаточно было взглянуть, как в его присутствии она краснеет и рта не может раскрыть. Она — бойкая, смелая, не лезущая за словом в карман. Это было необычно и так приятно — стать поверенной такой волнующей тайны, со мной никто никогда таким не делился! Конечно, мне захотелось помочь, конечно, я посоветовала то, что услышала летом в серьёзной передаче — «не стремиться понравиться, а быть самой собой, найти другие занятия, другие увлечения».
И радовалась, когда она ко мне прислушалась: перестала неусыпно отслеживать объект воздыхания, по-новому сблизилась со старшими братьями, завела себе подружек; что сумела держать себя в руках — и оказалась одной из немногих младшекурсниц, кого пригласили на Рождественский бал.
А потом у неё появился парень, она стала отдаляться — и новости её жизни стали доходить до меня с изрядным опозданием, а сама она — посматривать на меня с некоторым превосходством.
… Конечно, у нас каждый год был не подарок, но пятый — особенно. Могла ли я подумать о настоящем подарке от судьбы? Всё произошло так внезапно: просто солнце, просто ветер в открытых окнах Больничного крыла, просто взметнувшиеся пламенем волосы.
И я пропала.
К ней, вернее, в их дом я прибыла уже через десять дней после окончания учебы. Меня не тронули заплаканные глаза мамы, не остановил нахмуренный лоб отца. Мне было наплевать на то, что все происходящее со мной — неправильно, аморально. Мою жизнь отныне озаряло смешливое длинноволосое солнце.
Ах, какие это были каникулы! Казалось, не было края бесконечному простору лугов вокруг Норы и бесконечному пространству комнаты, которую мы делили на двоих, и не будет конца моему счастью. Она была очаровательна, неотразима, превосходна. Да я даже в квиддич ради неё играла! Гарри сердился: «мыпроигрываемиз-затебя», а я не могла отвести глаз от нападавшей и пропускала очередной мяч.
Мне не хотелось проводить время с мальчишками, такими детскими казались все наши «тайны мадридского двора». Смерть Сириуса наглядно показала, что игры закончились, дальше всё будет всерьез. А они словно не понимали этого.
Мне захотелось элегантности и изящества, и особого пергамента для записок ей, и ощущения шелка на теле. А ещё — вечерних перешептываний в тишине маленькой светлой комнаты, утренних переглядок, перемигиваний за обедом. И — больше всего — нежных прикосновений её маленьких, но ловких и крепких рук, укладывающих мои волосы в замысловатые прически. Захотелось валяться в кровати, ничего не делать — и мечтать ни о чем. Захотелось проходить школьными коридорами, и загадочно шелестеть мантией, и бросать взгляд из-под ресниц. И нравиться. Всем. Но, в первую очередь, ей.
Однако Хогвартс развел нас. Мы редко виделись.
Страница 1 из 3
