Фандом: Ориджиналы. У соседа День Рождения, и на радостях меня пригласили присоединиться? Почему бы нет. И не заметил, как засиделся дольше остальных гостей. Да ничего, мне идти всего лишь несколько метров до своей двери, а домашние твари не умрут, если их лишить вечерних харчей. А тут еще сосед пожаловался, что у него конопля растет плохо на балконе. Да в чем проблема, я ж ведьмак, и всякие травушки-муравушки — мой профиль! Одна лажа — не мой профиль с плодородием шутить на пьяную голову…
Добавить в моё избранное
82 мин, 33 сек 13165
Кириэль без слов посмотрел мне в глаза, но уже без какого-либо гнева или малейшей злобы — с изучающим интересом, спросив:
— У тебя уже была любовь, Ноа? — и впервые обратился ко мне по имени, а не оскорбительным определением.
Мне не надо было думать, чтобы дать отрицательный ответ:
— К тем парням, которых я цеплял, я испытывал симпатию, расположение… влечение, мимолетную страсть. Пусть мне уже двадцать, только с Финей я начал испытывать спокойствие, когда в непосредственной близости кто-то находится, не ждал всякий раз того, что мне могут подмешать снотворное или какую дурь, чтобы обчистить. И я впервые спал крепко, оставаясь у кого-то ночевать.
— Думаешь, что это могло быть приворотом? — не отводил он от меня взгляда и, кажется, даже не моргал.
Солгать? Сомневаюсь, что он не расколет.
— Да. Хотя мне стыдно за такие мысли…
— Руфин не использовал в отношениях с тобой никакой волшбы. Если только настойку тебе капал от головной боли и засовывал заговоренную наудачу монетку в карман. Приворот при длительном использовании вызывает одержимость, а он сюда приехал не жить, а только для учебы, и преследователь ему не нужен. Поэтому все у вас само собой… вышло, — сделав паузу и стряхнув пепел с сигареты, Кириэль продолжил: — Представь, что у Руфина был бы ребенок, о котором знал бы только ты один. Что бы ты сделал, если бы после его смерти у ребенка остался только ты? Его не на кого оставить, потому что это равносильно подписанию для него смертного приговора. Что бы сделал? С ребенком, символом того, что в его сердце был еще кто-то?
Я вцепился в перила за спиной:
— Где он успел?!
Этот парень с повязкой не повел и бровью:
— Я говорю: представь. Гипотетически.
— Не знаю, — признался, опустив голову. — Мне сложно решить…
— Я не смог бросить того ребенка. Хотя и знал, что он должен был умереть. Это была девочка, месячный младенец… Ее мать была носителем колдовского дара, а не тем, кто его использует, но в то время на кострах жгли почти всех обвиненных, это была истерия, Франция… И костер ей складывал отец ее ребенка.
Меня будто током ударило и пробрало до самых кончиков пальцев. И, когда сигарета была докурена почти до фильтра, Кириэль ее бросил и затушил ногой, уводя взгляд в сторону:
— Той девочкой была прапрабабушка Руфина. Я увез ее в Россию, где одержимые фанатики не добрались бы до нее, помог встать на ноги. Поплатился, конечно, но не жалею об этом. После падения я смог спокойно находиться рядом с этой семьей, не взвешивая каждый свой шаг из боязни неодобрения сверху. Хотя, опять же, радикально ни на что воздействовать не могу, потому что тогда пересеку грань — и тогда начальником моим станет кое-кто из Геенны. А сейчас я свободен, пусть и под надзором.
— Тогда твои крылья станут полностью черными? — поинтересовался я, заметив у самого основания их несколько белых и будто светящихся перышек.
Он кивнул, вставая рядом со мной и убирая их, будто втягивая в спину:
— Грань очень тонка…
Я сглотнул вставший в горле ком, прикрыв глаза и укладывая узнанное в голове — и решился спросить, недоумевая от такой откровенности:
— Зачем ты мне все это рассказал? Ты же меня терпеть…
— На наших глазах испытывали муки те, кто нам бесконечно дорог, — не дал он мне договорить, глядя перед собой будто в никуда, — и, имей я тогда смелость вытащить Анжелин из костра, я бы не позволил ей гореть снова. Тебе же дан шанс не позволить гореть Руфину…
— Но ты же меня терпеть не можешь! Зачем? — заупрямился я — за что и получил наотмашь по лицу.
— Потому что, посмотрев тебе в глаза там, под землей, я не увидел всего того, что видел в глаза Стефана, когда разгорался огонь под ногами той, которая его любила. Ты простил Руфина. Простил, как прощал его выходки до этого.
Слизнув выступившую из трещины на губе кровь, я прислушался к себе, поморщившись от той путаницы, что вновь возникла внутри:
— Не знаю, это не так легко…
— Простил, — заявил Кириэль не терпящим возражений тоном. — Меня сомненьем не обманешь, раб Божий. И, раз ты не оставишь его, не намерен отворачиваться от него, тебе придется узнать еще одну тайну, которую он от тебя скрывает.
Я фыркнул, уже раздраженный этими намеками:
— Не говори, что у него все-таки есть ребенок!
— Будет…
— Так и знал!
— … от тебя.
Я подавился воздухом от шока. И поневоле рассмеялся сиплым смехом, через несколько секунд резко его оборвав:
— Это не смешно.
— А я и не шутил, — остался он невозмутим. — Это результат неосторожности: и его, и твоей. Ну и моей…
Это элементарно в голове не укладывалось: Руфин… парень… беременный?!
— На Дне Рождения Бриггса он напился и поколдовал, чтобы подправить рост его конопли.
— У тебя уже была любовь, Ноа? — и впервые обратился ко мне по имени, а не оскорбительным определением.
Мне не надо было думать, чтобы дать отрицательный ответ:
— К тем парням, которых я цеплял, я испытывал симпатию, расположение… влечение, мимолетную страсть. Пусть мне уже двадцать, только с Финей я начал испытывать спокойствие, когда в непосредственной близости кто-то находится, не ждал всякий раз того, что мне могут подмешать снотворное или какую дурь, чтобы обчистить. И я впервые спал крепко, оставаясь у кого-то ночевать.
— Думаешь, что это могло быть приворотом? — не отводил он от меня взгляда и, кажется, даже не моргал.
Солгать? Сомневаюсь, что он не расколет.
— Да. Хотя мне стыдно за такие мысли…
— Руфин не использовал в отношениях с тобой никакой волшбы. Если только настойку тебе капал от головной боли и засовывал заговоренную наудачу монетку в карман. Приворот при длительном использовании вызывает одержимость, а он сюда приехал не жить, а только для учебы, и преследователь ему не нужен. Поэтому все у вас само собой… вышло, — сделав паузу и стряхнув пепел с сигареты, Кириэль продолжил: — Представь, что у Руфина был бы ребенок, о котором знал бы только ты один. Что бы ты сделал, если бы после его смерти у ребенка остался только ты? Его не на кого оставить, потому что это равносильно подписанию для него смертного приговора. Что бы сделал? С ребенком, символом того, что в его сердце был еще кто-то?
Я вцепился в перила за спиной:
— Где он успел?!
Этот парень с повязкой не повел и бровью:
— Я говорю: представь. Гипотетически.
— Не знаю, — признался, опустив голову. — Мне сложно решить…
— Я не смог бросить того ребенка. Хотя и знал, что он должен был умереть. Это была девочка, месячный младенец… Ее мать была носителем колдовского дара, а не тем, кто его использует, но в то время на кострах жгли почти всех обвиненных, это была истерия, Франция… И костер ей складывал отец ее ребенка.
Меня будто током ударило и пробрало до самых кончиков пальцев. И, когда сигарета была докурена почти до фильтра, Кириэль ее бросил и затушил ногой, уводя взгляд в сторону:
— Той девочкой была прапрабабушка Руфина. Я увез ее в Россию, где одержимые фанатики не добрались бы до нее, помог встать на ноги. Поплатился, конечно, но не жалею об этом. После падения я смог спокойно находиться рядом с этой семьей, не взвешивая каждый свой шаг из боязни неодобрения сверху. Хотя, опять же, радикально ни на что воздействовать не могу, потому что тогда пересеку грань — и тогда начальником моим станет кое-кто из Геенны. А сейчас я свободен, пусть и под надзором.
— Тогда твои крылья станут полностью черными? — поинтересовался я, заметив у самого основания их несколько белых и будто светящихся перышек.
Он кивнул, вставая рядом со мной и убирая их, будто втягивая в спину:
— Грань очень тонка…
Я сглотнул вставший в горле ком, прикрыв глаза и укладывая узнанное в голове — и решился спросить, недоумевая от такой откровенности:
— Зачем ты мне все это рассказал? Ты же меня терпеть…
— На наших глазах испытывали муки те, кто нам бесконечно дорог, — не дал он мне договорить, глядя перед собой будто в никуда, — и, имей я тогда смелость вытащить Анжелин из костра, я бы не позволил ей гореть снова. Тебе же дан шанс не позволить гореть Руфину…
— Но ты же меня терпеть не можешь! Зачем? — заупрямился я — за что и получил наотмашь по лицу.
— Потому что, посмотрев тебе в глаза там, под землей, я не увидел всего того, что видел в глаза Стефана, когда разгорался огонь под ногами той, которая его любила. Ты простил Руфина. Простил, как прощал его выходки до этого.
Слизнув выступившую из трещины на губе кровь, я прислушался к себе, поморщившись от той путаницы, что вновь возникла внутри:
— Не знаю, это не так легко…
— Простил, — заявил Кириэль не терпящим возражений тоном. — Меня сомненьем не обманешь, раб Божий. И, раз ты не оставишь его, не намерен отворачиваться от него, тебе придется узнать еще одну тайну, которую он от тебя скрывает.
Я фыркнул, уже раздраженный этими намеками:
— Не говори, что у него все-таки есть ребенок!
— Будет…
— Так и знал!
— … от тебя.
Я подавился воздухом от шока. И поневоле рассмеялся сиплым смехом, через несколько секунд резко его оборвав:
— Это не смешно.
— А я и не шутил, — остался он невозмутим. — Это результат неосторожности: и его, и твоей. Ну и моей…
Это элементарно в голове не укладывалось: Руфин… парень… беременный?!
— На Дне Рождения Бриггса он напился и поколдовал, чтобы подправить рост его конопли.
Страница 20 из 23
