Memento mori

Он был совершенно растерян, потерян, испуган, понятия не имел, что делать дальше со своей жизнью, а мать все не возвращалась, и жуткая мысль о том, что, возможно, уже и не вернется, заставляла Мартина замирать в неестественных позах или намеренно забиваться как можно глубже в жесткий неудобный стул, обхватывая голову, искривляя лицо гримасами в беззвучных рыданиях и проводя так, казалось, часы. Дикий, практически животный страх потери заставлял его забывать о голоде, сходить с ума от одиночества, сходить с ума от ожидания, что вот-вот она вернется и все встанет на круги своя. Но все это время, пока каждый вздох был подобен мучительной борьбе за право дышать этим воздухом, он ни слезы не проронил. И сам же боялся этого, каждый раз прикасался к щекам, к уголкам глаз и не обнаруживал даже намека на влагу. Подрагивал, смотря на оставшиеся сухими пальцы, в неверии опускал веки, мотал головой, хотел злиться и не мог. Такое простое выражение той разрухи, что творилась у него на душе — слезы — но даже их, казалось, он был лишен, и некого было винить.

Его разбудил настойчивый стук в дверь. Тело после долгого сна в неудачной позе плохо слушалось, казалось окаменевшим местами и чересчур тяжелым. Челюсть свело в зевке, и ликан погладил подбородок, даже не заметив, что появилась до жути непривычная щетина — плохо следил за собой в последнее время. Мартин не спешил открывать, сначала встал с трудом и сподобился налить себе воды — горло было так сухо, что даже воздух при вдохе царапал его стенки. В дверь снова забарабанили. Ликан поморщился, звук ему не нравился, глаза слипались, он был бы не прочь снова уснуть, но постепенно просыпающееся сознание подкинуло безумную идею, заставившую его озариться светом. Мартин вдруг явственно услышал биение собственного сердца, с дикой секундной надеждой — вдруг это она? И хотя здравый смысл подсказывал, что женщина, хоть и волевая и не такая уж хрупкая, не стала бы так шумно рваться внутрь, но сын в отчаянии уже поверил бешеному предположению и поспешил к двери.

Руки тряслись, у него получилось вставить ключ в замок только с третьего раза, и все это волнение — лишь ради того, чтобы увидеть неискреннюю скорбь на совершенно чужом лице. Мартина начало трясти еще сильнее, и он обессилено прислонился, точно рухнул, к дверному косяку, уставившись на незнакомца исподлобья.

— Коллеги вашей матери просили передать, что понимают вашу потерю. Они организовали похороны на этот вечер и ждут вас.

Он не смог выдавить из себя ни слова. Приоткрыл рот, моргнул несколько раз, сжал губы, поняв, что ему нечего сказать, и молча захлопнул дверь перед вестником. Показательно громко звякнул ключом, вновь запираясь в доме и в себе.

Несколько мгновений ему казалось, будто он и вовсе ничего не слышал. Он прошел на кухню, уселся там за стол и просто сидел, поглаживая столешницу, вспоминая каждую неровность, каждую царапину. Он мог бы с закрытыми глазами их описать. Вот здесь сам виноват, не хотел слушать мать и в раздражении слишком сильно ковырнул поверхность, подумать только, ложкой. А здесь она, заливаясь смехом, уронила тарелку, будто бы недавно это было. А вот тут след от ножа, но не столового, а куда более опасного, им этот стол продали уже таким, и давно, когда сын ее еще был ребенком, ей нравилось воображать, каким образом этот след на столешнице появился.

— Похороны, — он вздрогнул. Сам не ожидал, что скажет это вслух, хотел только подумать. Снова тошнило.

— Похороны, — он жевал это слово, и оно было отвратительным, бессмысленным, просто набор звуков. Но что-то вертелось в голове, отдавалось резкой тонкой, почти ювелирной болью в висках, и трещало. Какой-то механизм пришел в действие, и Мартин полулег на стол, неровным, дрожащим шепотом вопрошая в пустоту и порванное им самим полотно тишины. — Почему? Ты умерла?

Что-то щелкнуло в голове, механизм дошел до своей критической точки, и впервые сухость в глазах прошла, сменившись влагой.

— Она умерла.