Фандом: Ориджиналы. Здесь не было умерших старушек, безумных самоубийц и страшных преступлений. Надо быть рациональнее, надо уметь мыслить здраво, и, когда Лиза почти уже убедила себя в этом, из угла донесся еле слышный вздох.
Добавить в моё избранное
8 мин, 44 сек 13955
— Кто здесь?
Ощущение было таким, словно кто-то смотрел прямо в спину немигающим, тяжелым взглядом, и Лиза почти крикнула в пустоту квартиры. Но ответом была тишина.
Пугающая тишина, даже звуки ремонта отовсюду стихли. Лиза сделала несколько робких шагов туда, откуда, как ей показалось, на нее смотрел кто-то, протянула руку и схватила воздух.
Никого нет и быть не может, сказала себе Лиза, дом только сдан в эксплуатацию. Здесь не было умерших старушек, безумных самоубийц и страшных преступлений. Надо быть рациональнее, надо уметь мыслить здраво, и, когда она почти уже убедила себя в этом, из угла донесся еле слышный вздох.
Лиза пулей вылетела из квартиры, едва успев закрыть за собой дверь. «Это просто нервы, — говорила она. — Нервы из-за того, как долго сдавали проклятый дом, нервы из-за того, что ипотеке конца не видно, а зарплата не растет уже года два. Нервы, потому что, казалось бы, должна начаться новая жизнь, а на самом деле — ничего не изменится, все это просто иллюзия».
Лифт еще не работал, пускали его как-то странно, по часам, и Лиза пошла пешком с девятого этажа. Ее нагонял оглушающий треск перфораторов.
— Глупости все и ерунда, — отрезала Надя, заехавшая к ней после работы. — Ты себя накрутила, тебе давно в отпуск пора, в нормальный, а не вот на это твое «моречко» — потому что в довесок к«моречку» ты травишься говном в турецких«пяти звездах», шарахаешься от продавцов разного ненужного дерьма и не спишь из-за гребаных дискотек. Бери рюкзак, езжай в горы.
Надя каждый раз заводила песню насчет гор. Сама она была фанаткой — от лыж до походов, но Лизе советовала просто пожить на турбазе. «Я же не говорю тебе лезть куда-то, просто там до тебя действительно никому дела нет. Ну, если только пальцем у виска покрутят, что, мол, не видишь настоящих гор». Лиза же боялась признаться Наде, что боится остаться одна. Боится ночевать в пустой квартире. В пустой палатке — так тем более. В Турции, где из каждого номера неслись то детский рев, то скандал, то пьяные вопли, не было страха одиночества. В конце концов, Лиза потому и жила с родителями до двадцати семи лет: с одной стороны, ей было очень удобно — до универа, потом до банка, всего десять минут по прямой на метро, а с другой… с другой — она была не одна, и в этом было все дело.
Когда банк предложил сотрудникам льготные условия по ипотеке, Лиза схватилась за этот шанс: она купит квартиру, и у нее не будет отговорок перед самой собой.
— Там кто-то есть, — упрямо повторила она. — Кто-то смотрел на меня, а потом — дышал.
Надя махнула рукой.
— Поехали и посмотрим, — предложила она. — Сейчас, и не смотри на меня так. Заодно и я на эти ваши хоромы гляну, может, понравится. Но скорее всего нет, ненавижу вмкадье.
Надя таскалась за пятьдесят километров из пригорода и, хотя зарабатывала в разы больше Лизы, даже не помышляла о том, чтобы перебраться в Москву. Спорить с ней Лиза вообще никогда не могла, все больше отмалчивалась, сейчас же просто комкала в пальцах край домашней футболки.
— Не хочу, я устала, — соврала она. — Завтра на работу.
— Как знаешь.
Лиза легла в постель вскоре после ухода Нади и долго слушала привычный шум. Бабушка смотрит телевизор — так громко, что жалуются даже соседи. Мать чем-то гремит на кухне, отец в наушниках что-то монтирует. «Зачем я вообще решила что-то менять, — чуть не заплакала Лиза. — Ладно еще — хотела бы замуж, так нет, не хочу. Может, сдать ее?»
Мысль была вроде и здравой, но трудно реализуемой. Центр пестрел объявлениями «сдам в аренду», рабочие места таяли, как апрельский снег, пробок стало меньше — и их действительно стало меньше, но не благодаря трудам праведным правительства города, а потому, что многие уезжали в родные места. Кто сейчас будет снимать квартиру в районе, где нет даже метро? Гастарбайтеры? Или вообще какой-нибудь домашний бордель?
Бабушкин телевизор страдал очередной мелодрамой, и от заунывных стенаний какой-то малоизвестной старлетки в роли главной героини Лизе полегчало. Старлетка так кривлялась голосом, что аналогия с кем-то в квартире просто напрашивалась из-за такой же несуразности. В квартире требовалось еще столько всего сделать, туда требовалось столько всего купить, что Лиза решила: придет время — она все решит.
Ремонт, хотя и косметический, занял недели три. Лиза не стала делать из квартиры извращение, просто наняла бригаду покрасить стены и положить в комнате ковролин — зимой она постоянно мерзла, — но бригада работала еще в нескольких квартирах и сильно сачковала, пользуясь тем, что заказчик не орет каждый вечер в трубку. Потом Лиза, появившаяся в квартире строго с бригадиршей, прислушивалась к чему-то, но призрак, если он еще не аннигилировал от трехэтажного мата и зычного голоса бригадирши, признаков жизни — нежизни? — не подавал. Все-таки Лиза спросила:
— Вы ничего здесь странного не заметили?
Ощущение было таким, словно кто-то смотрел прямо в спину немигающим, тяжелым взглядом, и Лиза почти крикнула в пустоту квартиры. Но ответом была тишина.
Пугающая тишина, даже звуки ремонта отовсюду стихли. Лиза сделала несколько робких шагов туда, откуда, как ей показалось, на нее смотрел кто-то, протянула руку и схватила воздух.
Никого нет и быть не может, сказала себе Лиза, дом только сдан в эксплуатацию. Здесь не было умерших старушек, безумных самоубийц и страшных преступлений. Надо быть рациональнее, надо уметь мыслить здраво, и, когда она почти уже убедила себя в этом, из угла донесся еле слышный вздох.
Лиза пулей вылетела из квартиры, едва успев закрыть за собой дверь. «Это просто нервы, — говорила она. — Нервы из-за того, как долго сдавали проклятый дом, нервы из-за того, что ипотеке конца не видно, а зарплата не растет уже года два. Нервы, потому что, казалось бы, должна начаться новая жизнь, а на самом деле — ничего не изменится, все это просто иллюзия».
Лифт еще не работал, пускали его как-то странно, по часам, и Лиза пошла пешком с девятого этажа. Ее нагонял оглушающий треск перфораторов.
— Глупости все и ерунда, — отрезала Надя, заехавшая к ней после работы. — Ты себя накрутила, тебе давно в отпуск пора, в нормальный, а не вот на это твое «моречко» — потому что в довесок к«моречку» ты травишься говном в турецких«пяти звездах», шарахаешься от продавцов разного ненужного дерьма и не спишь из-за гребаных дискотек. Бери рюкзак, езжай в горы.
Надя каждый раз заводила песню насчет гор. Сама она была фанаткой — от лыж до походов, но Лизе советовала просто пожить на турбазе. «Я же не говорю тебе лезть куда-то, просто там до тебя действительно никому дела нет. Ну, если только пальцем у виска покрутят, что, мол, не видишь настоящих гор». Лиза же боялась признаться Наде, что боится остаться одна. Боится ночевать в пустой квартире. В пустой палатке — так тем более. В Турции, где из каждого номера неслись то детский рев, то скандал, то пьяные вопли, не было страха одиночества. В конце концов, Лиза потому и жила с родителями до двадцати семи лет: с одной стороны, ей было очень удобно — до универа, потом до банка, всего десять минут по прямой на метро, а с другой… с другой — она была не одна, и в этом было все дело.
Когда банк предложил сотрудникам льготные условия по ипотеке, Лиза схватилась за этот шанс: она купит квартиру, и у нее не будет отговорок перед самой собой.
— Там кто-то есть, — упрямо повторила она. — Кто-то смотрел на меня, а потом — дышал.
Надя махнула рукой.
— Поехали и посмотрим, — предложила она. — Сейчас, и не смотри на меня так. Заодно и я на эти ваши хоромы гляну, может, понравится. Но скорее всего нет, ненавижу вмкадье.
Надя таскалась за пятьдесят километров из пригорода и, хотя зарабатывала в разы больше Лизы, даже не помышляла о том, чтобы перебраться в Москву. Спорить с ней Лиза вообще никогда не могла, все больше отмалчивалась, сейчас же просто комкала в пальцах край домашней футболки.
— Не хочу, я устала, — соврала она. — Завтра на работу.
— Как знаешь.
Лиза легла в постель вскоре после ухода Нади и долго слушала привычный шум. Бабушка смотрит телевизор — так громко, что жалуются даже соседи. Мать чем-то гремит на кухне, отец в наушниках что-то монтирует. «Зачем я вообще решила что-то менять, — чуть не заплакала Лиза. — Ладно еще — хотела бы замуж, так нет, не хочу. Может, сдать ее?»
Мысль была вроде и здравой, но трудно реализуемой. Центр пестрел объявлениями «сдам в аренду», рабочие места таяли, как апрельский снег, пробок стало меньше — и их действительно стало меньше, но не благодаря трудам праведным правительства города, а потому, что многие уезжали в родные места. Кто сейчас будет снимать квартиру в районе, где нет даже метро? Гастарбайтеры? Или вообще какой-нибудь домашний бордель?
Бабушкин телевизор страдал очередной мелодрамой, и от заунывных стенаний какой-то малоизвестной старлетки в роли главной героини Лизе полегчало. Старлетка так кривлялась голосом, что аналогия с кем-то в квартире просто напрашивалась из-за такой же несуразности. В квартире требовалось еще столько всего сделать, туда требовалось столько всего купить, что Лиза решила: придет время — она все решит.
Ремонт, хотя и косметический, занял недели три. Лиза не стала делать из квартиры извращение, просто наняла бригаду покрасить стены и положить в комнате ковролин — зимой она постоянно мерзла, — но бригада работала еще в нескольких квартирах и сильно сачковала, пользуясь тем, что заказчик не орет каждый вечер в трубку. Потом Лиза, появившаяся в квартире строго с бригадиршей, прислушивалась к чему-то, но призрак, если он еще не аннигилировал от трехэтажного мата и зычного голоса бригадирши, признаков жизни — нежизни? — не подавал. Все-таки Лиза спросила:
— Вы ничего здесь странного не заметили?
Страница 1 из 3
