Из летнего недоразумения в лучшее приключение

— Глядя на тебя, возникают у нас некоторые определенные вопросы.

— Какие?

— Ты чем себе на жизнь зарабатываешь? Где живешь? С кем?

— Студент я, с мамой живу.

— Ты себя в зеркало видел, студент?

— А что со мной?

— Да как бы тебе помягче сказать, милый мой мальчик, я хоть вижу тебя в первый раз, но уже впечатлен. Боюсь, что мы для тебя просто очередные случайные знакомые в твоей будущей насыщенной встречами и новыми впечатлениями жизни.

— Не понял, — парень искренне недоуменно вытаращился и повторил точно такую же фразу, которую недавно твердил Митрич.

— Если хоть у кого-то из присутствующих здесь есть глаза и мозги, то отсюда ты уедешь с подписанным контрактом на рекламу какого-нибудь ненужного барахла, — как для маленького объяснил тот. — С твоей внешностью можно кучу денег заработать.

— Да что вы меня вечно в какие-то модели впихиваете! — вспылил Гена. — Да я до пятнадцати лет ходил в скобках, страдал лишним весом и акне. Вот.

Он вытащил телефон, потыкал по экрану и протянул сначала Митричу, а потом Сергею. На них оттуда смотрел упитанный подросток, который смущенно улыбался и сверкал железными скобками. Кожа на лице неровная, бугристая, с пятнами. Если бы не те же выразительные глаза, можно было бы принять за другого человека.

— На меня раньше никто и не посмотрел бы. И учусь я не для того, чтобы мордой лица на хлеб зарабатывать, но если это проблема… — парень запнулся и смущенно опустил взгляд. — Тогда да. Все напрасно.

Гена как-то весь ссутулился, съежился, плечи опустились, и он побрел, не оглядываясь, обратно за прилавок.

— Он меня искал, — счастливо, как-то по-детски, тихо взвизгнул Сергей.

— Чему ты радуешься, дурак, — не разделил его позитива Митрич. — Ты парню сейчас крылья обломал. Он-то думает, что для всех только его внешность и важна, а остальное побоку. Но он — молодчага, слов нет. С таким фасадом и упорством далеко пойдет. Ему с тобой точно делать нечего, ты его по достоинству не оценишь.

— Это почему?

— А ты хотя бы представляешь, что нужно сделать, чтобы сюда попасть в качестве обслуживающего персонала?

— Не знаю, — честно признался приятель.

— И я не знаю. Но думаю, конкурс там охрененный или бабки нужно очень приличные заплатить. И не факт, что он бы тебя во всей этой толчее увидел. А мы его только что оскорбили.

— Неправда.

— Правда. Вот стал бы ты к нему в Мак таскаться, если бы он оставался таким, как раньше? Таким плюшкой, с кривыми зубами и плохой кожей? А он вон какой настырный малый. Не побоялся сюда приехать, столько сил приложил, чтобы тебя, придурка, найти. А ты что?

— А я что?

— А для тебя только смазливая внешность важна. Ничему тебя жизнь не учит.

— Чего хоть не учит-то? Раньше я, не раздумывая, подкатил бы к нему с неприличными предложениями. Только сыт я по горло таким потребительским отношением. Папиком уже побыл, мне не понравилось, больше не хочу.

— Так и скажи ему об этом. Он-то откуда должен узнать, что у тебя заморочки другого порядка? — разозлился Митрич.

— Думаю, ты прав, для него будет лучше подальше от меня, — выдохнул Сергей и, не оглядываясь, пошел в сторону трибун.

— Ты понял, что только что было? — спросил Никита, когда Митрич дошел до их стола.

— Лучше не спрашивай, — отмахнулся тот и шепотом добавил. — Потом объясню.

Накормив всех голодных и страждущих, приятели побрели в ту же сторону, в которую ушел Сергей, занимать лучшие места и заодно найти пропавшего товарища.

Потерянный боец нашелся сразу. Сергей с задумчивым видом стоял посередине еще безлюдного поля перед сценой со стаканом крепкого горячего кофе. Аппаратуру последний раз настраивали, до начала концерта оставалось достаточно времени, чтобы занять сидячие места на трибунах.

Дети веселились, вредничали. Взрослые тоже возбужденно переговаривались в предвкушении отличных выходных. Даже дождь, казалось, перестал накрапывать. Приехавшие на концерт стали подтягиваться ближе к сцене, шелестя дождевиками и неуклюже переставляя резиновые сапоги.

Прозвучали первые аккорды, и чистый детский голос зазвенел над полем:

«Когда умолкнут все песни, которых я не знаю».

Вся многотысячная толпа в унисон вторила певцам:

«Прощай, Америка, о».

Митрич вопросительно кивнул Сергею, тот махнул рукой, отвечая, что все в порядке. Но все еще сохранял какое-то сосредоточенное выражение, которое раньше Митрич у него редко замечал.

На больших экранах мелькали музыканты, певцы, зрители. Друзья радостно загоготали, когда камера сняла крупным планом махающую букетом Яну в свадебном платье и фате.

«Жизнь и смерть во мне объявили мне», — орали они всей толпой.

Настроение медленно и верно стало подниматься.