Фандом: Изумрудный город. Первые годы власти менвитов над арзаками. Начало истории одного из рабов-арзаков из экипажа звездолёта «Диавона». Менвит Ра-Хор покупает в рабоче-накопительном лагере для рабов молодого арзака по имени Ланур. Как сложится жизнь Волчонка (лагерная кличка Ланура) на новом месте и у нового господина?
Добавить в моё избранное
147 мин, 18 сек 17049
— пробормотал раб-техник. — Простите…
— Хм… — я отодвинул его и внимательно осмотрел механические внутренности машины. — И правда — порядок. Мистика какая-то…
Это слово — «мистика» — в тот день уже неоднократно посещало меня. И случай с машиной лишний раз подтвердил, что да, всё это происходит явно не случайно!
— Как тебя зовут? — неожиданно для самого себя спросил я у раба уже когда мы отъехали от лагеря. Имя было написано в его личном деле, но мне вдруг захотелось, чтобы он сам сказал его. Имя, а не номер, под которым он жил все эти годы, угодив в лагерь чуть ли не в первые же часы после Дня Величия.
— Меня зовут… Ланур… мой господин… — и всё-таки он едва не сбился на номер.
«Ланур»… Кажется, на его ныне запрещённом языке это когда-то означало «рассвет», хотя в этом их арзакском значение слова могло зависеть и от произношения и долготы той или иной буквы. Помнится, ещё до Дня Величия, я каждый год катался на фольклорные фестивали в Серебряные горы, и там мои приятели-арзаки учили меня нюансам своего певучего языка… где они теперь, эти приятели?
Ланур произнёс своё имя по-менвитски кратко, без знакомого мне по тем далёким временам распева гласных. Возможно, в оригинале оно могло звучать, как «Лаанур», «Лануур», «Лаануур», или вообще с примесью каких-нибудь других звуков, но теперь поди, узнай об этом…
— Я буду называть тебя Лан, — вслух сказал я. Получилось как-то сухо. — Мне так удобнее.
— Как будет угодно моему господину! — покорно склонил он голову. И мне снова послышалась радость в его голосе. Ну ещё бы: снова обрести имя! И пусть в урезанном виде и в менвитской интерпретации («лан» по-нашему произносилось с кратким«а» и на диалекте глухого провинциального края, откуда я сам был родом, означало что-то вроде утвердительного восклицания — типа«да!», «хорошо», «будет сделано» и пр.) — но это было имя, а не привычный, но безликий номер!
Я действительно знал, как управляться с проблемными рабами.
— … Посмотри на меня! — приказал я, и он немедленно поднял голову, встретившись со мной взглядом в зеркале. Я остановил машину и неторопливо повернулся к нему.
— Можешь по пути смотреть в окно… если хочешь, — разрешил я. — Ехать ещё долго.
— Спасибо, мой господин! — пробормотал раб и поклонился. Я успел увидеть мелькнувшую на губах улыбку.
Нет, положительно, с ним не будет скучно! Любопытный экземпляр!
— Тебя успели покормить в лагере?
Лан замер, и по тому, как он судорожно облизнул губы и попытался не подать виду, я понял: не успели.
— Отвечай!
— Я… меня вызвали в начале обеда, господин, — прошептал он. — Потом уже было поздно…
— Понятно.
Я порылся в сумке и протянул ему пластмассовый контейнер. Алита как всегда и слышать не желала про кафе, а сооружённые ею «дорожные» бутерброды всегда отличались монументальностью, разнообразием составляющих и сытностью.
— Ешь.
Раб отшатнулся. Словно ему предложили что-то запретное.
— Но, господин… — растерянно произнёс он. — Это же… ваше… Я… я не посмею…
— Дают — бери, бьют — беги! — я силком всунул ему в руку один из бутербродов. — Приказываю подкрепиться! Дорога длинная, а ты мне дома живой нужен… а не загнувшийся от голода по дороге! Ешь давай!
Раб передёрнул плечами и подчинился приказу. Я отвернулся, чтобы он ненароком не подавился под взглядом хозяина. Он расправился с бутербродом быстро и почти беззвучно.
— Спасибо, мой господин… — услышал я.
— Ещё?
Он помолчал. А потом поднял на меня взгляд. На этот раз он смотрел мне прямо в глаза и был открыт для малейшего воздействия.
— А как же вы, господин? — в его голосе я услышал робкое и тщательно маскируемое беспокойство.
Я хмыкнул.
— Сходу начинаешь проявлять заботу о своём господине?
Лан как-то виновато опустил глаза.
— Ведь это теперь моя обязанность, как вашего раба, не так ли, господин?
Я снова хмыкнул:
— Однако, парень, для лагерного раба ты довольно нахален! Задаёшь вопросы без разрешения, отказываешься от предлагаемой хозяином еды, да ещё смеешь это обсуждать…
Лан тут же сжался, судорожно вздохнул и умудрился в тесноте салона привычно рухнуть на колени. Я посмотрел на его голову, покаянно склонённую между водительским и пассажирским сидениями. Сгрёб в горсть густые, отросшие ниже ушей волосы цвета тёмного шоколада и заставил его повернуть ко мне лицо.
— Давай для начала расставим все точки, — сказал я, глядя ему в глаза. — В моём доме рабы исполняют мои приказы по первому слову и быстро. Гипноз я применять не люблю, но пусть это тебя не обольщает. Я люблю исполнительность, чёткость и беспрекословное повиновение. Если ты уяснишь для себя эти правила — тебе же будет проще. Если нет…
Глаза раба повлажнели.
— Хм… — я отодвинул его и внимательно осмотрел механические внутренности машины. — И правда — порядок. Мистика какая-то…
Это слово — «мистика» — в тот день уже неоднократно посещало меня. И случай с машиной лишний раз подтвердил, что да, всё это происходит явно не случайно!
— Как тебя зовут? — неожиданно для самого себя спросил я у раба уже когда мы отъехали от лагеря. Имя было написано в его личном деле, но мне вдруг захотелось, чтобы он сам сказал его. Имя, а не номер, под которым он жил все эти годы, угодив в лагерь чуть ли не в первые же часы после Дня Величия.
— Меня зовут… Ланур… мой господин… — и всё-таки он едва не сбился на номер.
«Ланур»… Кажется, на его ныне запрещённом языке это когда-то означало «рассвет», хотя в этом их арзакском значение слова могло зависеть и от произношения и долготы той или иной буквы. Помнится, ещё до Дня Величия, я каждый год катался на фольклорные фестивали в Серебряные горы, и там мои приятели-арзаки учили меня нюансам своего певучего языка… где они теперь, эти приятели?
Ланур произнёс своё имя по-менвитски кратко, без знакомого мне по тем далёким временам распева гласных. Возможно, в оригинале оно могло звучать, как «Лаанур», «Лануур», «Лаануур», или вообще с примесью каких-нибудь других звуков, но теперь поди, узнай об этом…
— Я буду называть тебя Лан, — вслух сказал я. Получилось как-то сухо. — Мне так удобнее.
— Как будет угодно моему господину! — покорно склонил он голову. И мне снова послышалась радость в его голосе. Ну ещё бы: снова обрести имя! И пусть в урезанном виде и в менвитской интерпретации («лан» по-нашему произносилось с кратким«а» и на диалекте глухого провинциального края, откуда я сам был родом, означало что-то вроде утвердительного восклицания — типа«да!», «хорошо», «будет сделано» и пр.) — но это было имя, а не привычный, но безликий номер!
Я действительно знал, как управляться с проблемными рабами.
— … Посмотри на меня! — приказал я, и он немедленно поднял голову, встретившись со мной взглядом в зеркале. Я остановил машину и неторопливо повернулся к нему.
— Можешь по пути смотреть в окно… если хочешь, — разрешил я. — Ехать ещё долго.
— Спасибо, мой господин! — пробормотал раб и поклонился. Я успел увидеть мелькнувшую на губах улыбку.
Нет, положительно, с ним не будет скучно! Любопытный экземпляр!
— Тебя успели покормить в лагере?
Лан замер, и по тому, как он судорожно облизнул губы и попытался не подать виду, я понял: не успели.
— Отвечай!
— Я… меня вызвали в начале обеда, господин, — прошептал он. — Потом уже было поздно…
— Понятно.
Я порылся в сумке и протянул ему пластмассовый контейнер. Алита как всегда и слышать не желала про кафе, а сооружённые ею «дорожные» бутерброды всегда отличались монументальностью, разнообразием составляющих и сытностью.
— Ешь.
Раб отшатнулся. Словно ему предложили что-то запретное.
— Но, господин… — растерянно произнёс он. — Это же… ваше… Я… я не посмею…
— Дают — бери, бьют — беги! — я силком всунул ему в руку один из бутербродов. — Приказываю подкрепиться! Дорога длинная, а ты мне дома живой нужен… а не загнувшийся от голода по дороге! Ешь давай!
Раб передёрнул плечами и подчинился приказу. Я отвернулся, чтобы он ненароком не подавился под взглядом хозяина. Он расправился с бутербродом быстро и почти беззвучно.
— Спасибо, мой господин… — услышал я.
— Ещё?
Он помолчал. А потом поднял на меня взгляд. На этот раз он смотрел мне прямо в глаза и был открыт для малейшего воздействия.
— А как же вы, господин? — в его голосе я услышал робкое и тщательно маскируемое беспокойство.
Я хмыкнул.
— Сходу начинаешь проявлять заботу о своём господине?
Лан как-то виновато опустил глаза.
— Ведь это теперь моя обязанность, как вашего раба, не так ли, господин?
Я снова хмыкнул:
— Однако, парень, для лагерного раба ты довольно нахален! Задаёшь вопросы без разрешения, отказываешься от предлагаемой хозяином еды, да ещё смеешь это обсуждать…
Лан тут же сжался, судорожно вздохнул и умудрился в тесноте салона привычно рухнуть на колени. Я посмотрел на его голову, покаянно склонённую между водительским и пассажирским сидениями. Сгрёб в горсть густые, отросшие ниже ушей волосы цвета тёмного шоколада и заставил его повернуть ко мне лицо.
— Давай для начала расставим все точки, — сказал я, глядя ему в глаза. — В моём доме рабы исполняют мои приказы по первому слову и быстро. Гипноз я применять не люблю, но пусть это тебя не обольщает. Я люблю исполнительность, чёткость и беспрекословное повиновение. Если ты уяснишь для себя эти правила — тебе же будет проще. Если нет…
Глаза раба повлажнели.
Страница 11 из 41
