Проблемный

Ну да, медосмотры — больное место моего квартерона.

Ланур:

Медосмотров я боялся всё равно, что пыток. Только это были пытки не физические, а моральные. Нет, господин Вик-Нар делал свою работу очень аккуратно, даже бережно. И был весьма снисходителен и даже дружелюбен со мной всё это время. Но я всё равно боялся. Ничего не мог с собой поделать. Память о прожитом, будь оно неладно…

Врач понимающе покачивал головой и почему-то хмурился. Обо всех перипетиях моей жизни в лагере он знал с самого первого дня нашего знакомства — когда впервые осматривал меня. Я же сам ему и поведал. Правда, под гипнозом — меня милосердно подвергли ему, чтобы мне было легче рассказывать. Да и в личном моём деле наверняка много чего интересного содержалось. Так что вся моя подноготная была известна и врачу и, я был в этом более чем уверен, моему господину. Но почему-то ни один, ни другой избранник никогда не расспрашивали меня о том, что со мной делали в лагере, и как я всё это переносил. Некоторые господа, как мне было известно, наоборот — любили копаться в прошлом своих рабов. Мне же, я считаю, повезло.

Хотя, насчёт разговоров и расспросов — тут я немного не прав. Они, конечно, были, куда уж без них, если близкий друг твоего господина — медик! Почти каждый визит господина Вик-Нара означал, что мне снова придётся отвечать на его вопросы (о моём самочувствии, о том, что я думаю по тому или иному поводу и так далее), заполнять какие-то таблицы, что-то рисовать, описывать какие-то странные картинки…

Довольно скоро у меня сложилось стойкое убеждение, что господин Вик-Нар — с ведома моего хозяина, конечно же — изучает меня. Но вот для чего, зачем?

Впрочем, особо загружаться этим вопросом я не стремился. Изучает — ну и пусть. В конце концов, господам виднее, что со мной делать. И мне ли, рабу, протестовать? Меня больше волновала другая проблема — мои сны. Точнее — сон. Ага, тот самый. Ведь ежу ясно, что господину Вик-Нару захочется докопаться до истоков моего кошмара. А я уже, немного поразмышляв, пришёл к выводу, что та часть сна, где про горящий автобус — это однозначно отголосок рассказа Алиты о гибели сыновей нашего господина. Но ведь, раз господин не говорил мне об этом случае — то я и не должен про него знать, правильно? А вдруг при очередном «сеансе» я невольно проговорюсь и этим подставлю нашу болтунью? Под гипнозом хочешь не хочешь — а всё скажешь, как на духу. И чем потом это аукнется Алите? Тем более, что я сам ведь тогда начал её расспрашивать!

Я понял, что нужно срочно что-то придумать, чтобы предотвратить очередную грозу над нашими головами.

 

Глава 11. Рассвет (Лан, Ра-Хор)

Лан:

Не знаю, чем я заслужил такое феноменальное везение, но… мне даже ничего не пришлось придумывать!

… Робот-пылесос с тихим урчанием ползал по кабинету моего господина, прилежно всасывая пылинки. Я направлял его движения так, чтобы не остался невычищенным ни один даже самый крохотный и недоступный участок пола. Уборка дома теперь была целиком моей обязанностью.

Пылесос запустил гибкий шланг-щупальце под один из книжных шкафов, и вдруг его мерное гудение сменилось натужным захлёбывающимся кряхтением. Словно ему «на зуб» внезапно попалась какая-то бумажка или ткань, и он ею подавился. Я бросился к агрегату — и точно! Наполовину всосанный в щель забора воздуха, из насадки наискосок торчал, трепеща и издавая сухой треск, прямоугольный кусок плотной белой бумаги с водяными знаками. Я тут же поспешил вытащить его из пылесосовой«пасти», и тот снова заурчал — ровно и благодарно. А я перевернул листок и… замер от ощущения неожиданно свалившейся на меня удачи.

Подшкафный трофей пылесоса оказался фотографией. На ней молодая белокурая красавица-менвитка смеялась, обнимая сзади за шею мускулистого мужчину, держащего под мышками двух хохочущих и болтающих ногами мальчишек. Группа была снята на берегу моря, и все четверо были в купальных костюмах.

Перед глазами тут же встала картина: мой господин сидит в библиотеке, а перед ним на столе раскрыт старинный толстый фотоальбом в обложке из потёртого бархата (наш хозяин любил антикварные вещи). Лицо господина хранит мрачно-отстранённое выражение, глаза полузакрыты, а пальцы машинально поглаживают страницы альбома с хранящимися в нём кусочками памяти о былых радостных днях.

И я чётко знаю, что в такие моменты к нему лучше не соваться. Ибо себе дороже!

… Видимо, одна из плохо прикреплённых фотографий отклеилась и улетела под шкаф. И этого никто — ни мой господин, ни я — не заметил.

Последний раз подобная сцена повторилась позавчера. Уборка в доме делалась через день. Значит, позавчера карточка и улетела.

Где лежал тот альбом — я, ежедневно смахивающий пыль с книг и статуэток, прекрасно знал.