Проблемный

— Лиши… — я впервые называю его так, и он замирает. — Я не хочу сейчас драться с тобой. И не только потому, что боюсь попортить свой товарный вид. Просто — не хочу. Можем мы с тобой хоть раз в жизни не схлестнуться? Купят меня или нет — господа сами это решат. А нам сейчас остаётся только ждать их воли. Так давай попробуем сделать это спокойно и без драки? В конце концов, мы не на арене, ставки на нас никто не делает…

Он смотрит на меня. Я вижу в его глазах недоумение, сомнение, неприязнь. Его рука всё ещё в моём захвате, но он не пытается ни высвободить её, ни ударить другой рукой. Так и стоим некоторое время. А потом в его глазах разгорается торжествующее злорадство. Телиш рывком выдёргивает руку и отступает на шаг.

— Что ж, — ухмыляется он. — Если тебя купят — то мне же будет лучше! Господин Хит-Та тогда будет звать к себе только меня! Меня одного! И сделает своим фаворитом! Вместо тебя! Хха!

И мой соперник круто разворачивается и, засунув руки в карманы, удаляется, что-то насвистывая. А я… сползаю по стене на пол казармы. Лицо горит, по спине стекает струйка холодного пота. А на душе мерзко-мерзко. Словно помоев нахлебался.

Господин Хит-Та, один из надсмотрщиков… Здоровенный менвит с громким голосом и тяжёлыми (испытано неоднократно) кулаками. Мой персональный ужас и кошмар номер один… есть и другие, но этот — главный. Я считаюсь его фаворитом в боях на арене и… в других местах.

… Они ж нас, лагерных рабов, не только для тяжёлой и чёрной работы используют. И не только на арене. Господа… Это, конечно, их право — делать с нами, всё, что угодно их воле, но… почему это всегда так… больно, страшно и… гадко?

В нашем лагере нет ни одного женского блока. А порядки — такие же, как в любом другом лагере (было дело, пересылали к нам ребят из других мест — они и рассказывали). Ну и развлечения у господ надсмотрщиков и охранников тоже ничем в разных лагерях не отличаются. Поэтому в лагерях, подобных нашему, при возникающей надобности некоторым из них рабынь-наложниц заменяют рабы-наложники. Молодые и симпатичные. Наш комендант, опять же, смотрит на это сквозь пальцы — главное, чтобы эти любители развлечений никого не уморили. А то ему отвечать за всех нас. По ведомости. Мы ведь государственное имущество!

Ну так вот… однажды меня тоже сочли… симпатичным. Господам, конечно, виднее, а в наших казармах зеркал нет, но… вот честное слово, лучше бы я был безобразным уродом!

Почему-то довольно отчётливо — несмотря на все «чистки» помню, как это всё было в первый раз…

… До сих пор я то ли очень удачно избегал попадаться на глаза избранникам, то ли они и сами не обращали на меня внимания… Я попал в лагерь почти мальчишкой… кажется, из сиротского приюта — во всяком случае, что-то такое смутно припоминается. В общем, неважно. К тому времени, как меня заметили, я пробыл в лагере уже года три или четыре. Всё это время старался быть тише воды ниже травы, можно сказать, в тень превратился. Но это меня не спасло.

Однажды вечером в казарму ввалились несколько надсмотрщиков — весёлые, подвыпившие. С ними шёл какой-то незнакомый нам здоровяк. Как потом выяснилось — это был недавно поступивший сюда на службу господин Хит-Та. И в этот день он с новыми сослуживцами отмечал «вливание в коллектив». Чем такие «вливания» обычно оборачивались для рабов — думаю, не стоит объяснять. Ничем хорошим не оборачивались.

Нас, обитателей казармы, выстроили вдоль прохода между нарами в два ряда, и господа неторопливо пошли вдоль, присматриваясь к каждому. Из их реплик мы поняли, что они пришли сюда выбрать «девочку» для нового сослуживца…

— Только не вздумай поднимать голову и смотреть на них! — еле слышно шепчет мне сосед. — Иначе всё, кранты!

М-да… Не думай о белой обезьяне… Все в курсе, чем там всё обернулось, в этой сказке?

В общем… меня, как дурака, угораздило. Поднять взгляд, когда эти остановились и стали рассматривать тех, кто стоял в шеренге напротив. И одному из господ вдруг понадобилось обернуться.

… Кажется, именно тогда впервые проявила себя моя так называемая проблемность. И по закону подлости тут же доставила проблем мне самому. Впрочем, она и теперь делает это с завидной регулярностью.

— Так-так, кто это тут у нас?

Обернувшийся — им оказывается сам Дон-Ла, старший надсмотрщик нашей казармы — приказывает мне выйти из строя. Я обмираю от страха, но повинуюсь. А куда денешься?

— Подними голову! — следует новый приказ. — Номер?

— Тридцать четыре пятнадцать, господин! — чеканю я. Здесь мы все — «номера». Имён нам не полагается. Они у нас, конечно, есть — имена — но господа ими не пользуются. Номера удобнее. Да и зачем лагерным рабам имена?

Меня хватают за подбородок и поворачивают лицо к свету. Хочется зажмуриться… но нельзя. Побьют. А в висках стучит: «Влип… влип… влип»…

— Ну? — весело обращается Дон-Ла к здоровяку.