Фандом: Изумрудный город. Первые годы власти менвитов над арзаками. Начало истории одного из рабов-арзаков из экипажа звездолёта «Диавона». Менвит Ра-Хор покупает в рабоче-накопительном лагере для рабов молодого арзака по имени Ланур. Как сложится жизнь Волчонка (лагерная кличка Ланура) на новом месте и у нового господина?
Добавить в моё избранное
147 мин, 18 сек 17093
Окажись под рукой нож — он бы и за него схватился, чтобы с той же отчаянной уверенностью, не рассуждая, полоснуть себя по венам… Сейчас он послушно и бессильно склонялся и трепетал передо мной, но внутренне — и я был уверен в этом! — был готов принести любую жертву и вынести всё, чего бы ему ни предстояло!
Вынести — но не сломаться.
На ум вдруг пришло сравнение с ивовой ветвью, захлёстываемой яростным ураганом: тонкая, нежная, гибкая… Её можно оторвать от родного дерева, швырнуть в бурные воды, бить и гнуть о камни, но вот попробуй-ка, переломи!
И… было в его глазах что-то ещё — столь же несокрушимое, чему я пока не мог найти определения.
«Ах ты ж… Волчонок!»
Я смотрел на него сверху вниз и что-то там, внутри, переворачивалось, рвалось и снова складывалось в нечто… новое… странное…
С самого первого дня нашего знакомства в его словах и действиях было всё, что угодно — кроме слепой рабской покорности. Нет, не так: уж как раз покорности-то в нём было — хоть отбавляй! Вот только, на мой взгляд, покорялся этот парень не слепо, не бездумно и не только потому, что его когда-то лишили собственной воли и не оставили выбора. Не так, как это делало большинство виденных мною рабов — привычно, равнодушно… кто-то даже униженно или с подобострастием… Покорность бывает разной — беспомощной, радостной, злой, жалкой… Покорность Лана была — и я наконец-то понял это! — осознанной. Он САМ, безо всякого гипноза, отдавал себя — прекрасно понимая, что делает, принимая и выполняя спокойно и с каким-то сознательным внутренним смирением даже самые дикие и отвратительные приказы. Лан покорялся… добровольно! Если, конечно, это слово вообще как-то могло быть применимо к лишённому воли рабу.
Почему-то мне снова — помимо ивовых ветвей — на ум пришли те мученики седой древности, тихо и твёрдо принимавшие свою неизбежную судьбу. Но и здесь было что-то другое, чего я тоже пока не мог постичь.
Он был моим рабом. Но сейчас мне почему-то не хотелось так о нём думать. Мне хотелось… обнять его… если бы не существовала опасность, что этот битый и грызенный жизнью парень воспримет это совершенно превратно.
Эх ты, Волчонок, Волчонок…
— Вот же придурок… — повторил я, всматриваясь в его почти бескровное лицо. — Успокойся, я не собираюсь затаскивать тебя в свою постель. Я, видишь ли, в этой области — традиционалист и предпочитаю женщин. Причём — строго на добровольной основе!
Понаблюдав, как возвращается жизнь в его черты, я, наконец, отпустил его голову. Лан чуть тряхнул шевелюрой и тихонько выдохнул, приходя в себя. После чего как-то осторожно, словно зашуганный уличный кот из-за угла, посмотрел на меня из-под свесившихся на лицо прядей. В его взгляде мне почудилось: «А вы мне точно не врёте?»
Это выглядело настолько забавно и по-мальчишески наивно, что я не выдержал и заулыбался.
— Чудо ты моё… взъерошенное… — настроение вдруг резко скакнуло вверх, разжалась внутри когтистая лапа, захотелось словно в далёкие времена детства прыгать, орать, совершать какие-то глупости… — Откуда ты только такой взялся?
— Из лагеря… — взгляд раба стал недоумённым, глаза округлились от удивления и непонимания: господин свихнулся, что ли? — Вы же сами меня купили… господин…
— В том-то и дело, что сам! — я засмеялся, легко и счастливо. — А ведь мог бы…
В самом деле, мог бы и проехать мимо того лагеря! И никогда… никогда…
— А ну-ка, за мной! — приказал я. Кровь вскипела в жилах, я почувствовал, будто проснулся от долгой спячки. Хотелось действовать! Прыгать, бегать, плавать… разобрать и собрать автомобиль (вот Исан удивится!), перечистить все котлы и сковородки (представляю шок Алиты!)… Сейчас, немедленно!
Мы скатились по лестнице и вылетели из дома, словно два расшалившихся слонопотама — с шумом и топотом. Впрочем, слонопотамом в этом тандеме, скорее, являлся я. Лан как обычно был стремителен и почти бесшумен.
— Вай, господин, что случилось? — тут же высунулась из окна кухни Алита. — Пожар?
— Нет, но столь же… красочно! — прокричал я сквозь рвущееся из груди веселье. — Рассвет у нас, Алита, рассвет! — при чём тут рассвет? На дворе — вечер вообще-то… Не знаю, как-то само вырвалось. — Лан, давай вперёд, к бухте! Спорим, что ты у меня научишься плавать ещё до наступления утра?
— А разве рабам позволяется спорить с господами? — на бегу усомнился он, но я увидел, как зажглись в его глазах лукавые искры.
— Я тебе разрешаю! — рявкнул я всё так же весело.
— Тогда… — Лан догнал меня и некоторое время бежал рядом. — Спорим, господин, что плавать я научусь ещё до наступления полуночи?
— Идёт! — я хлопнул его по спине, из-за чего он едва не сбился с темпа и не посунулся вперёд носом. Я удержал его за шиворот. — Проигравший колет дрова для шашлыка! Вперёд!
Лан припустил по дороге так, словно у него выросли крылья.
Вынести — но не сломаться.
На ум вдруг пришло сравнение с ивовой ветвью, захлёстываемой яростным ураганом: тонкая, нежная, гибкая… Её можно оторвать от родного дерева, швырнуть в бурные воды, бить и гнуть о камни, но вот попробуй-ка, переломи!
И… было в его глазах что-то ещё — столь же несокрушимое, чему я пока не мог найти определения.
«Ах ты ж… Волчонок!»
Я смотрел на него сверху вниз и что-то там, внутри, переворачивалось, рвалось и снова складывалось в нечто… новое… странное…
С самого первого дня нашего знакомства в его словах и действиях было всё, что угодно — кроме слепой рабской покорности. Нет, не так: уж как раз покорности-то в нём было — хоть отбавляй! Вот только, на мой взгляд, покорялся этот парень не слепо, не бездумно и не только потому, что его когда-то лишили собственной воли и не оставили выбора. Не так, как это делало большинство виденных мною рабов — привычно, равнодушно… кто-то даже униженно или с подобострастием… Покорность бывает разной — беспомощной, радостной, злой, жалкой… Покорность Лана была — и я наконец-то понял это! — осознанной. Он САМ, безо всякого гипноза, отдавал себя — прекрасно понимая, что делает, принимая и выполняя спокойно и с каким-то сознательным внутренним смирением даже самые дикие и отвратительные приказы. Лан покорялся… добровольно! Если, конечно, это слово вообще как-то могло быть применимо к лишённому воли рабу.
Почему-то мне снова — помимо ивовых ветвей — на ум пришли те мученики седой древности, тихо и твёрдо принимавшие свою неизбежную судьбу. Но и здесь было что-то другое, чего я тоже пока не мог постичь.
Он был моим рабом. Но сейчас мне почему-то не хотелось так о нём думать. Мне хотелось… обнять его… если бы не существовала опасность, что этот битый и грызенный жизнью парень воспримет это совершенно превратно.
Эх ты, Волчонок, Волчонок…
— Вот же придурок… — повторил я, всматриваясь в его почти бескровное лицо. — Успокойся, я не собираюсь затаскивать тебя в свою постель. Я, видишь ли, в этой области — традиционалист и предпочитаю женщин. Причём — строго на добровольной основе!
Понаблюдав, как возвращается жизнь в его черты, я, наконец, отпустил его голову. Лан чуть тряхнул шевелюрой и тихонько выдохнул, приходя в себя. После чего как-то осторожно, словно зашуганный уличный кот из-за угла, посмотрел на меня из-под свесившихся на лицо прядей. В его взгляде мне почудилось: «А вы мне точно не врёте?»
Это выглядело настолько забавно и по-мальчишески наивно, что я не выдержал и заулыбался.
— Чудо ты моё… взъерошенное… — настроение вдруг резко скакнуло вверх, разжалась внутри когтистая лапа, захотелось словно в далёкие времена детства прыгать, орать, совершать какие-то глупости… — Откуда ты только такой взялся?
— Из лагеря… — взгляд раба стал недоумённым, глаза округлились от удивления и непонимания: господин свихнулся, что ли? — Вы же сами меня купили… господин…
— В том-то и дело, что сам! — я засмеялся, легко и счастливо. — А ведь мог бы…
В самом деле, мог бы и проехать мимо того лагеря! И никогда… никогда…
— А ну-ка, за мной! — приказал я. Кровь вскипела в жилах, я почувствовал, будто проснулся от долгой спячки. Хотелось действовать! Прыгать, бегать, плавать… разобрать и собрать автомобиль (вот Исан удивится!), перечистить все котлы и сковородки (представляю шок Алиты!)… Сейчас, немедленно!
Мы скатились по лестнице и вылетели из дома, словно два расшалившихся слонопотама — с шумом и топотом. Впрочем, слонопотамом в этом тандеме, скорее, являлся я. Лан как обычно был стремителен и почти бесшумен.
— Вай, господин, что случилось? — тут же высунулась из окна кухни Алита. — Пожар?
— Нет, но столь же… красочно! — прокричал я сквозь рвущееся из груди веселье. — Рассвет у нас, Алита, рассвет! — при чём тут рассвет? На дворе — вечер вообще-то… Не знаю, как-то само вырвалось. — Лан, давай вперёд, к бухте! Спорим, что ты у меня научишься плавать ещё до наступления утра?
— А разве рабам позволяется спорить с господами? — на бегу усомнился он, но я увидел, как зажглись в его глазах лукавые искры.
— Я тебе разрешаю! — рявкнул я всё так же весело.
— Тогда… — Лан догнал меня и некоторое время бежал рядом. — Спорим, господин, что плавать я научусь ещё до наступления полуночи?
— Идёт! — я хлопнул его по спине, из-за чего он едва не сбился с темпа и не посунулся вперёд носом. Я удержал его за шиворот. — Проигравший колет дрова для шашлыка! Вперёд!
Лан припустил по дороге так, словно у него выросли крылья.
Страница 40 из 41
