Проблемный

Какое-то непривычное чувство постепенно поднималось во мне, и в этом неукротимо надвигающемся потоке кусками ржавого лома плавились мои стыд и боль от ощущения собственной никчёмности и глупости. Всё это теперь казалось мне таким жалким и незначительным — по сравнению с тем, что переживал мой господин каждый раз, когда вспоминал гибель своих близких! Почему-то я теперь довольно отчётливо — до непроизвольной пульсации в центре ладоней и кончиках пальцев — чувствовал его боль. Это было настолько невыносимо, что мне хотелось погасить её — как гасят пролившееся из старинной лампы горящее масло. Чем угодно погасить — да хоть бы даже и руками, и плевать на ожоги! Только бы успеть, только бы не дать ей превратиться в нечто более страшное, неуправляемое и разрушительное… как цунами, как пожар…

Мой господин… За что вы так себя? Вы же не виноваты…

Новое ощущение было ярким, как дуга сварки и обжигающим, как пламя — если стоять к нему близко. Как то пламя из моего сна-кошмара… я словно наяву опять услышал крики заживо сгорающих детей.

Удар ножом в сердце — и тот был бы милосерднее той неслышной и невидимой молнии, что пронзила меня! Я едва удержался от вскрика. А потом…

Меня словно подбросило неведомой силой, я выдохнул, в два шага пересёк библиотеку и кабинет и единым порывистым движением опустился на колени у ног моего господина. Поднял взгляд.

— Господин… Что я могу сделать для вас, чтобы вам не было так… больно?

Ра-Хор:

Это было настолько неожиданно, что я едва не выронил журнал.

Он — бледный, с горящими глазами и искривлёнными какой-то болезненной гримасой губами — стоял на коленях совсем рядом с моим креслом, так, что я в любой момент мог дотянуться до него… да даже и дотягиваться бы не пришлось. Так, протянуть руку, привычно схватить за волосы и… задать, наконец, хорошую трёпку (ибо давно напрашивался!) за самовольство… или просто ногой отпихнуть: дерзкий раб, как смеешь ты отвлекать своего господина от благородного процесса рефлексирования?

— И что же ты — раб — можешь для меня сделать? — медленно, подавляя вспыхнувшее раздражение от его выходки, поинтересовался я. В конце концов, он — всего лишь арзак, и тратить на него эмоции было бы недостойно избранника.

— Я не знаю, мой господин, — он привычно закусил губу и посмотрел куда-то в себя. А потом снова поднял на меня глаза. — ПОКА не знаю. Но вы же всегда можете мне приказать…

Я хмыкнул и развернулся к нему. Дело принимало интересный оборот.

— А если я прикажу тебе выброситься из окна? Или вскрыть себе вены?

— Если это как-то вам поможет, мой господин…

Лан вдруг вскочил и, ни секунды не колеблясь, метнулся к раскрытому окну.

— Стоять! — почему-то шёпотом рявкнул я. Раб послушно замер на полпути.

— Вот же придурок… — я встал и подошёл к нему. За плечи развернул лицом к себе. Он смотрел спокойно, но в его мятежных квартеронских глазах стояла чуть ли не фанатичная убеждённость в чём-то таком, что он считал правильным. Плечи его чуть вздрагивали под моими пальцами, и вообще он сейчас напоминал натянутый, готовый выстрелить, арбалет.

Я обхватил его голову ладонями, запустив пальцы в густую шоколадную чащу волос. Заставил поднять ко мне лицо. Приблизил своё — так, что мы едва не соприкоснулись лбами. Мой взгляд абордажными крючьями вонзился в его беспомощно дрогнувшие зрачки.

— И даже если я прикажу тебе стать моим рабом для удовольствий?

Это была проверка — довольно жестокая с моей стороны, но откуда ему знать?

Раб содрогнулся от ужаса и отвращения и едва не вскинулся всем телом, чтобы вырваться. Глаза его расширились, в них на мгновение отразилось то самое «волчье» выражение. Я чуть ли не кожей ощутил, как мгновенно закаменели его мышцы.

А потом он… словно угас. Поник плечами, обмяк, покорился. Как в тот раз, когда принял решение стать ручным.

— Если это как-то поможет вам, мой господин … — повторил он шёпотом и закрыл глаза. — То вам стоит… только приказать …

Губы его дрогнули, но он закусил их. Выпрямился. Открыл глаза и поднял на меня взгляд.

Меня самого едва не передёрнуло. Это был взгляд раба. Покорного, слабого, преданного… готового сиюминутно удовлетворить любую, даже самую чудовищную господскую прихоть…

— Вам стоит только приказать, мой господин! — повторил Лан, глядя мне в глаза, и голос его был твёрд.

Я снова вздрогнул, но на этот раз не поверив своим ушам. Вгляделся. И… чуть не возликовал! Да, теперь я понимал, что имел в виду Вик, говоря о, якобы, наличии у моего раба нешуточной отваги и недодавленной гипнозом железной воли!

В его глазах под пухлой и мягкой периной покорности и доступности острыми гвоздями щетинилась прежняя фанатичная решимость. Та самая, что несколько минут назад бросила его к моим ногам, а потом — к окну…