Мечты

Они все это заслужили. Одни — за то, что были врагами и внушали страх, вторые — за то, что не встали на его сторону.

Спина капитана Бюнца превратилась в кровавое месиво, и это была лишь малая часть того, что для него приготовили. Он уже не стонал и не мог даже стоять на четвереньках, просто валялся на побуревших досках лицом вниз.

Месть была сладка, а станет ещё слаще.

Отто Бюнц был виноват в том, что якшался с Кальдмеером, а ещё больше — в том, что тот ему доверял.

Бермессер обошёл вокруг него, тронул носком сапога голову с растрепавшимися светлыми волосами. Бюнц не очнулся.

Спускаться в трюм было лень. Чего он там не видел? Вальдес наверняка так и сидит в между ящиков, скорчившись и прижав к животу руки с вывихнутыми кистями. А вот с завтрашнего дня он уже никогда не сможет танцевать со своими ведьмами… Да и ходить тоже больше не сможет.

Нужно было идти в каюту — подсластить увиденное.

Сделав шаг, Бермессер наткнулся на взгляд привязанного к мачте Кальдмеера. Он специально распорядился пока что не бить проклятого оружейника, пусть пока только посмотрит. А ведь говорят, Отто Бюнц его сын… Впрочем, наверное, врут: когда с Бюнца плетьми сдирали кожу, на лице пленного адмирала не дрогнул ни один мускул. Интересно, попросит ли хоть сейчас или по-прежнему не скажет ни слова, как не сказал с тех пор, как попал на «Верную Звезду»?

Не попросил. Ну и ладно. Он ещё не знает, где его щенок адъютант.

На ходу скидывая тёплый плащ, Бермессер отправился в свою каюту. Фельсенбург обнаружился там, где он его оставил. Жалкое зрелище — избитый и сломленный юнец.

— Что вы сделали с моим адмиралом?

Притвориться, что заметил его только сейчас:

— Вы бы поинтересовались, что я ещё сделаю.

Мальчишка попытался наброситься на него, но отлетел в угол от одного пинка. Болван, кто же кидается в драку со связанными руками?

Усевшись в кресло, Бермессер подпёр щёку рукой и в задумчивости посмотрел на копошащегося на полу Фельсенбурга.

— Давайте так: вы кое-что делаете, а я… гм… ну, допустим, обещаю не трогать вашего драгоценного Ледяного.

Тот побелел, потом покраснел, хотя через слой грязи на мордашке это было нелегко рассмотреть.

— Что вы хотите?

Как это скучно. Бермессер готовился к протесту и отпору, но мальчишка сделал бы всё, чтобы спасти Кальдмеера. Всё ли?

— Ползите сюда. Ползите, я сказал.

Глазищи яростно сверкнули из-под чёлки. В другое время он показал бы характер, но на каждую дворнягу найдётся поводок и ошейник.

— Да вы всё правильно поняли, — продолжал издеваться Бермессер, когда мальчишка оказался рядом. Видит Создатель или Леворукий, происходящее было до одури приятно. — Если мне понравится, Кальдмеер будет жить.

Пылающим взглядом Фельсенбург готов был спалить весь корабль, но это должно было однажды закончиться… И вот напряжённые плечи дрогнули, а голова поникла.

— Отлично, значит, вы согласны?

Ответом было молчание. Бермессер не стал больше ждать и, одной рукой распуская шнуровку штанов, второй потянулся за пистолетом.

— Вам придётся быть очень нежным, — предупредил он. — Очень…

Сосать мальчишка предсказуемо не умел, с явным отвращением вбирал в рот его вялый член и, если бы не пистолет, давно бы вцепился в него зубами.

— Веселее, Фельсенбург, — велел Бермессер. — Не забывайте про любимое начальство. Если у меня сейчас не встанет, у него не встанет больше никогда, понятно?

Щенок засопел, отстранился — на губе повисла ниточка слюны — а потом вздохнул и взял в рот целиком. Месть определённо становилась ещё более сладкой.

… Корабль тряхнуло, Бермессер больно ударился головой о переборку и зашипел, тщетно пытаясь выплюнуть кляп. Мерзкие фрошеры, проклятые соотечественники! Одни отдали на растерзание врагам, и неизвестно, что сделают с ним на берегу вторые. Если останется жив, — всех их убьёт. И уж наяву они будут молить о пощаде! И Фельсенбург с его обжигающим взглядом тоже!

Хотя нет. Щенка он оставит себе. Уж слишком хорошо у него стало получаться…