И смерть уходит за ней

— Я предполагаю, — бросает она тихо, но по ее взгляду, до жути знакомому взгляду я понимаю это даже быстрее, чем сама Гермиона — она права. — Воландеморт не мог контролировать этого. В ту ночь в Годриковой лощине от его души откололся еще один кусок.

Во мне нарастает беспокойное предчувствие.

— И что это? — меня лихорадит от одной только мысли, что крестражем может оказаться все, что угодно. С той ночи в доме побывало немало людей, что-то вынесли, что-то забрали себе на память Сириус или Ремус. — Как мы узнаем, что это?

Гермиона поднимает на меня глаза, и в них нет даже боли, настолько истерзали и измучили ее месяцы страданий. До того, как она открывает рот, я успеваю подумать, что это самое тяжкое бремя человечества — способность чувствовать.

— Гарри.

Сердце стучит все медленнее, как механизм, у которого вот-вот кончится завод.

— Последний крестраж Воландеморта — это ты.

Я лежу, уставившись в прогнутый металлический каркас верхней койки. По нему растеклось изжелта-багровое пятно света от чадящей керосиновой лампы, которую Гермиона оставила на тумбочке. Мы почти не разговариваем. Она приносит воду и дурно воняющую пережаренную еду, протирает мой лоб холодным мокрым полотенцем.

Почти механически проверяет температуру — меня лихорадит, знобит и тошнит одновременно, и я догадываюсь, что там уже давно перескочило за допустимую норму.

Она раздевает меня, не встречая даже вялого сопротивления. Под стуком сердца я чувствую, как изъян в совершенной системе организма, звенящий зуд крестража.

Гермиона больше не снимает медальона, и каждый раз, как она приближается, я слышу это отдаленное дребезжание на самом краю возможностей моего слуха. Как шепот, как мания, как помутнение больного рассудка. Я чувствую его присутствие, и это сводит меня с ума.

Гермиона раздевает меня, рвет рубашку, стягивая промокшие насквозь тряпки с моих безжизненных рук. Тянет штанины, я уже не в силах стесняться. Приносит таз с теплой водой и моет меня при помощи полотенца, так что в жарком бреду я чувствую только ее руки, нежные и неожиданно сильные, которые поддерживают меня, гладят по дрожащим плечам и мокрым от пота и слез щекам.

Она, ее руки и большие печальные и серьезно сосредоточенные глаза — это то, что хоть как-то связывает меня с реальностью. Гермиона охраняет меня, лечит меня, облегчает мою боль.

Я вспоминаю — как ни странно — приемы у Слизнорта, ее неловкость и скованность, ложку с мятным мороженым у нее в руке и шоколадную крошку на робко улыбающихся губах. У меня щемит сердце от тоски и надсадно ломит кости, так мне хотелось бы вернуться туда, где мне не приходилось решать самому.

Я недостаточно силен для этой боли. Недостаточно храбр для отчаянных мер и решений. Недостаточно цепляюсь за жизнь, чтобы быть ее достойным.

Вот он я.

С каиновой печатью «паршиво» посредине лба.

Наступает ночь, и пятно света от лампы становится гуще и ярче. Гермиона приходит и садится у моей койки на пол, прислонившись к каркасу спиной. Ее спутанные волосы касаются моей руки, глаза мученически закрываются, губы еле шевелятся:

— Знаешь, в чем большая разница между мной и Роном? Ему бы даже в голову не пришло. Никогда. Не будь даже медальона, дневника, всех прочих… Будь ты даже одним. Рон бы никогда так не подумал.

Удивительно, но мне становится легче, хоть я и понимаю прекрасно, о чем идет речь.

— Это нормально, — хриплю, слабо ерзая на мокрой простыне. — Ты говорила летом, что крестраж целиком зависит от своего вместилища, — мне приходится вернуться к мыслям о том, чтобы умолять Гермиону, внушить ей мысль о том, что такое решение будет правильным. — Но ты права.

— А? — она поворачивает голову чуть вбок, и в тени я не вижу ее глаз, только поджавшиеся губы.

— Рон никогда бы не допустил даже мысли о том, чтобы меня убить. А ты смогла.

Гермиона дергается, будто я залепил ей пощечину, ее большие карие глаза наполняются слезами.

Вот еще один пункт моих недостаточностей — недостаточно тактично отзываюсь о собственной смерти.

— Потому, — произношу твердо, — что ты стратег, Гермиона. Потому что ты знаешь, что в выборе между мной и миром твои личные желания не играют ровно никакой роли. Потому, что ты сделаешь так, как я хочу.

И я хочу положить себя на этот гребаный алтарь.

Чтобы ты продолжала жить в этом гребаном мире, есть мятное мороженое с шоколадной крошкой, смеяться над шуточками Рона, пробовать новое, не забояться однажды сесть на метлу, читать умные книжки и чувствовать себя охуенно умной, класть цветы на могильную плиту и печалиться обо мне лишь раз в году. Потому что так хочу я.

— Сделай это, когда я буду спать, хорошо?

Гермиона ничего не отвечает.

Она поднимается и выходит из палатки, унося лампу и ореол рыжеватого света с собой, на ночное дежурство.