Фандом: Гарри Поттер. Она хотела разделить со мной все.
Добавить в моё избранное
7 мин, 55 сек 13112
Гермиона продолжает молчать, когда возвращается.
Тени пляшут по матерчатой палатке, скрашивая безотрадную немую ночь. Жара нет, проходят тошнота и озноб — Грейнджер оставила медальон на улице и садится рядом со мной без него.
Становится тихо-тихо. Только кровать натужно скрипит, когда я сажусь и смотрю на молча ожидающую Гермиону в ответ.
— Скажи мне «прощай», Гарри, — просит она непослушными губами. И больше ничего.
Скажи мне «прощай». Есть ли на свете такие слова, которыми я бы мог попрощаться с тобой навсегда?
Дрожащей ладонью веду по ее волосам, пропускаю спутанные локоны между пальцев.
Мгновение, и мы тянемся друг к другу, встречаемся губами — передаем друг другу во влажных неторопливых касаниях языков жестокое, горчащее и скребущееся прощание.
Воздух между нами плавится, тягуче-тягуче.
И мне приходит на ум по-детски отчаянная и полная тоски мысль — этого момента больше не будет. Никогда не будет ничего лучше, и никогда не будет ничего хуже. Этот момент последний, на-гребаное-бесповоротное-совсем последний.
Гермиона целует меня настойчивее, дышит тяжелее и отрывистее.
— Все хоршо, Гарри, — произносит она твердо. — Все будет в порядке.
Я привлекаю к ее себе за талию, сминаю ее губы в грубом настойчивом поцелуе. Снимаю с Гермионы хлопковую кофту, пока она вытягивает ремень моих брюк из тугой пряжки. Тряпок на нас слишком много — больше, чем завода в утихающем механизме моей никчемной жизни. У моей футболки рвется ворот, срывается с крючка и лямка бюстгальтера Гермионы.
Ее стыдит мой внимательный изучающий взгляд, она пытается закрыть грудь руками, но я перехватываю ее тонкие запястья.
«Зачем стыд тому, кто сегодня готов умереть?»
Я опрокидываю Гермиону на спину, вжимаю ее запястья в матрас, не давая возможности передумать, целую в скулы, в крепко зажмуренные мокрые от непролитых слез глаза. Целую в припухшую от того, что Гермиона постоянно ее закусывает, нижнюю губу, языком провожу по линии ее дрогнувшего подбородка.
Я чувствую бьющую из нее ключом, поющую на звонкой ноте жизнь — здесь, под губами, когда целую теплую вкусно пахнущую кожу, под пальцами, которыми касаюсь ее мягкой упругой груди, сжимаю почти до боли. Чувствую ее стальную решимость и благодарную нежность.
— Гарри.
Она выдыхает мое имя, когда я касаюсь пальцами там. Тихо, почти неслышно. Смотрит на меня из-под дрожащих темных ресниц.
— Гарри…
Я слетаю с катушек от всего — прерывистых выдохов, горячей влаги между ее ног, долгих открытых взглядов и собственного имени в ее исполнении. Того, как стыдливо пытается Гермиона сомкнуть худые бедра, пока я упрямо вжимаю ее собственным телом в скрипучий матрас.
От нетерпения звенит в пустой черепной коробке и сохнет в глотке.
Прижаться к ней ближе, дать ей почувствовать — да, это наш последний момент.
Она смотрит мне в глаза — откровенно, с упрямым яростным вызовом. Очаровательно краснеющая, стойкая и хрупкая Гермиона Грейнджер. И я не выношу ее смелого взгляда, подаюсь бедрами навстречу, вхожу в нее одним слитным движением. Резко, до боли, сорвав с ее губ громкий удивленный стон. Сжимаю зубы так сильно, что ломит челюсть.
«Такое» прощай«ты хотела получить?»
Все мысли рассыпаются, и остается только желание, остается отчаяние угасающей жизни, всеобъемлющее и дикое. Никогда и ни с кем другим я не чувствовал и половины того, что будит во мне она.
Я трусь носом о ее худое плечо, пытаясь, изо всех сил пытаясь продержаться дольше. Почему. По-че-му.
Почему с каждым новым толчком мне хочется сорвать голос на ее имени, хочется терзать ее послушно приоткрытые губы, проталкивать язык в ее рот. Почему мне так не хочется жизни, как хочется ее.
Гермиона крепко обнимает меня руками за шею, тяжело дышит, смаргивая выступившие на глаза слезы.
Я двигаюсь медленнее. Пытаюсь продлить момент, вырвать у смерти пару таких необходимых секунд. Закрываю глаза, настигаемый возбуждением, которое жжет внутренности каленым железом. А потом хриплю так тихо, что сам едва слышу сквозь оглушающий бой сердца:
— Прощай, Гермиона.
Я умираю уже на одном ее имени. Таком звонком, таком родном.
Замираю в ней, будто отстраниться сейчас означает немедленную смерть, сжимаю ее холодную напряженную ладонь, которой Гермиона упирается в мое скользкое от пота плечо. Она стонет, вздрагивает от пронзающей все тело сладкой судороги и плотно сжимает меня внутри себя. Я застываю, почти не дыша, и окружающая реальность разбивается яркими иглистыми звездами на обратной стороне век. Изливаюсь в нее, сотрясаясь от острого жгущего нутро наслаждения.
«Ты была со мной в мой последний момент».
Такая необходимая, жизненно важная и смертельно ранящая мысль.
Тени пляшут по матерчатой палатке, скрашивая безотрадную немую ночь. Жара нет, проходят тошнота и озноб — Грейнджер оставила медальон на улице и садится рядом со мной без него.
Становится тихо-тихо. Только кровать натужно скрипит, когда я сажусь и смотрю на молча ожидающую Гермиону в ответ.
— Скажи мне «прощай», Гарри, — просит она непослушными губами. И больше ничего.
Скажи мне «прощай». Есть ли на свете такие слова, которыми я бы мог попрощаться с тобой навсегда?
Дрожащей ладонью веду по ее волосам, пропускаю спутанные локоны между пальцев.
Мгновение, и мы тянемся друг к другу, встречаемся губами — передаем друг другу во влажных неторопливых касаниях языков жестокое, горчащее и скребущееся прощание.
Воздух между нами плавится, тягуче-тягуче.
И мне приходит на ум по-детски отчаянная и полная тоски мысль — этого момента больше не будет. Никогда не будет ничего лучше, и никогда не будет ничего хуже. Этот момент последний, на-гребаное-бесповоротное-совсем последний.
Гермиона целует меня настойчивее, дышит тяжелее и отрывистее.
— Все хоршо, Гарри, — произносит она твердо. — Все будет в порядке.
Я привлекаю к ее себе за талию, сминаю ее губы в грубом настойчивом поцелуе. Снимаю с Гермионы хлопковую кофту, пока она вытягивает ремень моих брюк из тугой пряжки. Тряпок на нас слишком много — больше, чем завода в утихающем механизме моей никчемной жизни. У моей футболки рвется ворот, срывается с крючка и лямка бюстгальтера Гермионы.
Ее стыдит мой внимательный изучающий взгляд, она пытается закрыть грудь руками, но я перехватываю ее тонкие запястья.
«Зачем стыд тому, кто сегодня готов умереть?»
Я опрокидываю Гермиону на спину, вжимаю ее запястья в матрас, не давая возможности передумать, целую в скулы, в крепко зажмуренные мокрые от непролитых слез глаза. Целую в припухшую от того, что Гермиона постоянно ее закусывает, нижнюю губу, языком провожу по линии ее дрогнувшего подбородка.
Я чувствую бьющую из нее ключом, поющую на звонкой ноте жизнь — здесь, под губами, когда целую теплую вкусно пахнущую кожу, под пальцами, которыми касаюсь ее мягкой упругой груди, сжимаю почти до боли. Чувствую ее стальную решимость и благодарную нежность.
— Гарри.
Она выдыхает мое имя, когда я касаюсь пальцами там. Тихо, почти неслышно. Смотрит на меня из-под дрожащих темных ресниц.
— Гарри…
Я слетаю с катушек от всего — прерывистых выдохов, горячей влаги между ее ног, долгих открытых взглядов и собственного имени в ее исполнении. Того, как стыдливо пытается Гермиона сомкнуть худые бедра, пока я упрямо вжимаю ее собственным телом в скрипучий матрас.
От нетерпения звенит в пустой черепной коробке и сохнет в глотке.
Прижаться к ней ближе, дать ей почувствовать — да, это наш последний момент.
Она смотрит мне в глаза — откровенно, с упрямым яростным вызовом. Очаровательно краснеющая, стойкая и хрупкая Гермиона Грейнджер. И я не выношу ее смелого взгляда, подаюсь бедрами навстречу, вхожу в нее одним слитным движением. Резко, до боли, сорвав с ее губ громкий удивленный стон. Сжимаю зубы так сильно, что ломит челюсть.
«Такое» прощай«ты хотела получить?»
Все мысли рассыпаются, и остается только желание, остается отчаяние угасающей жизни, всеобъемлющее и дикое. Никогда и ни с кем другим я не чувствовал и половины того, что будит во мне она.
Я трусь носом о ее худое плечо, пытаясь, изо всех сил пытаясь продержаться дольше. Почему. По-че-му.
Почему с каждым новым толчком мне хочется сорвать голос на ее имени, хочется терзать ее послушно приоткрытые губы, проталкивать язык в ее рот. Почему мне так не хочется жизни, как хочется ее.
Гермиона крепко обнимает меня руками за шею, тяжело дышит, смаргивая выступившие на глаза слезы.
Я двигаюсь медленнее. Пытаюсь продлить момент, вырвать у смерти пару таких необходимых секунд. Закрываю глаза, настигаемый возбуждением, которое жжет внутренности каленым железом. А потом хриплю так тихо, что сам едва слышу сквозь оглушающий бой сердца:
— Прощай, Гермиона.
Я умираю уже на одном ее имени. Таком звонком, таком родном.
Замираю в ней, будто отстраниться сейчас означает немедленную смерть, сжимаю ее холодную напряженную ладонь, которой Гермиона упирается в мое скользкое от пота плечо. Она стонет, вздрагивает от пронзающей все тело сладкой судороги и плотно сжимает меня внутри себя. Я застываю, почти не дыша, и окружающая реальность разбивается яркими иглистыми звездами на обратной стороне век. Изливаюсь в нее, сотрясаясь от острого жгущего нутро наслаждения.
«Ты была со мной в мой последний момент».
Такая необходимая, жизненно важная и смертельно ранящая мысль.
Страница 2 из 3
