Фандом: Ориджиналы. Мечтать можно было много. О жизни, которую никто из них никогда не видел — жизни, что была за чугунными воротами, за оградой. О жизни, о которой они знали лишь из книг и песен. Невыносимо прекрасной, чарующей и манящей, словно все самые дорогие сокровища Ибере. И о свободе, которой так не хватало в этих стенах. Стенах, что порой казались ужасно душными. И, конечно же, о любви…
Добавить в моё избранное
15 мин, 57 сек 17888
Было ветрено. Не так давно прошёл дождь, и солнце отражалось в лужах. Жёлтые, красные, рыжие листья, ещё не успевшие как следует высохнуть на солнышке, кружились в воздухе, заставляя грустить по недавнему лету. Прошла лишь третья неделя учебного года, и младшие воспитанницы ещё скучали по дому, а старшие уже грезили выпускными балами и лелеяли свои мечты о взрослой жизни.
Мечтать можно было много. Девять лет, проведённые в стенах этого заведения, пролетели слишком быстро, и остался всего лишь один год до той поры, когда тридцати восьми юным барышням придётся покинуть это гостеприимное место, ставшее для них вторым домом, подруг, с которыми были пережиты радости и горести беззаботного детства, что так незаметно перетекло в юность. И не перескажешь всех тех грёз, что появлялись в голове каждой из девушек. И не перескажешь всех тех страшных историй, что переходили из уст в уста уже не одному поколению воспитанниц. Особенно перед экзаменами, когда следовало больше времени проводить за учёбой, а не за выдумками всё новых суеверий. Разного рода сказки казались же куда более интересными, чем скучные формулы, даты и стихотворения.
Мечтать можно было много. О жизни, которую никто из них никогда не видел — жизни, что была за чугунными воротами, за оградой. О жизни, о которой они знали лишь из книг и песен. Невыносимо прекрасной, чарующей и манящей, словно все самые дорогие сокровища Ибере. И о свободе, которой так не хватало в этих стенах. Стенах, что порой казались ужасно душными. О мире, которого не было чудесней, незабываемом и богатом. О мире, которого они не помнили, очутившись за воротами, в которые они въехали в пансион шестилетними или семилетними девочками. Они хотели поскорее вылететь из клетки, в которую их поместили, и отчаянно боялись увидеть, что жизнь за пределами этой клетки вовсе не так прекрасна, как им хотелось представлять. И, конечно же, о любви…
Было ещё тепло, и в последних лучах уходящего солнца Якобине хотелось утонуть, растаять… Воздух казался ей сладким, а красные гроздья рябины напоминали о самом вкусном варенье, которое девушка когда-либо ела в жизни — Райнхольд просто обожал его, так что в поместье оно было всегда, но юной баронессе удалось попробовать его лишь позапрошлой зимой.
За деревьями мелькали чистенькие крошечные голубенькие платьица — мадам Мирелла считала, что каждому классу стоит иметь свой цвет форменной одежды, так что в саду, что примыкал к задней части здания, было пёстро даже зимой. Сад был единственным местом, где девочкам разрешалось бегать, громко разговаривать, хохотать во весь голос и играть практически в любые игры, так что девочки из младших классов особенно любили прогулки. Впрочем, разве был из пансионерок¹ хоть кто-то, кто не любил проводить время в саду?
В прошлом году выпустился «голубой» класс, так что теперь только поступившие малышки носили этот цвет. Как в следующим году самым младшим станет«сиреневый» класс. И, пожалуй, это было даже немного грустно — покидать заведение, где было столько пережито.
Якобина сидела на скамейке в саду и наслаждалась последними солнечными деньками и уходящим теплом лета, которого она не видела — в поместье баронов Фюрстов лето так и не наступило, к концу августа едва-едва успел растаять снег. Наверное, девушке следовало остаться на лето в пансионе — с сёстрами ей было слишком скучно, а Райнхольд больше времени занимался своими цветниками. Здесь у неё хотя бы были подруги — многие из них оставались на лето, так как добираться до дома было слишком далеко.
Рядом с ней возятся Лоенор и Матильда — над шляпкой последней. К головному убору прикалывают ленты, пришивают бусины, что издалека — шагов с тридцати — могут сойти за жемчуг, укладывают перья так, чтобы они создавали подобие цветка… Якобине больше нравятся живые цветы — фиалки, гортензии, магнолии. По её мнению, они будут смотреться на шляпке гораздо лучше. Леонор и Матильда не устают шептаться между собой, обсуждая возможные знакомства на предстоящем празднике.
Скоро выпускному классу позволят отправиться на бал, что устраивается в нертузском дворце — графы Нертузы очень любили танцы, музыку и роскошь. Для девушек это был первый «взрослый» бал, на котором они могли появиться не в тех отвратительных платьях чуть ниже колен, с огромными рукавами, похожими на фонари — в тех платьях они появлялись последние года два, когда им разрешили посещать балы в принципе. Но теперь можно будет одеть взрослые платья, можно будет сделать красивые причёски, а не приходить с косами, из-за которых сразу становилось понятно, что они ещё всего лишь пансионерки, а не дамы, которые уже появлялись в свете. К тому же, это был их первый действительно крупный бал, что делало его совершенно особенным.
Событие это будоражило юные умы. Некоторые воспитанницы мадам Миреллы — например, Симона и Элда — вовсю гадали на суженного, стараясь понять, кого именно им уготовала судьба, и удастся ли им встретить своего будущего мужа на этом балу.
Мечтать можно было много. Девять лет, проведённые в стенах этого заведения, пролетели слишком быстро, и остался всего лишь один год до той поры, когда тридцати восьми юным барышням придётся покинуть это гостеприимное место, ставшее для них вторым домом, подруг, с которыми были пережиты радости и горести беззаботного детства, что так незаметно перетекло в юность. И не перескажешь всех тех грёз, что появлялись в голове каждой из девушек. И не перескажешь всех тех страшных историй, что переходили из уст в уста уже не одному поколению воспитанниц. Особенно перед экзаменами, когда следовало больше времени проводить за учёбой, а не за выдумками всё новых суеверий. Разного рода сказки казались же куда более интересными, чем скучные формулы, даты и стихотворения.
Мечтать можно было много. О жизни, которую никто из них никогда не видел — жизни, что была за чугунными воротами, за оградой. О жизни, о которой они знали лишь из книг и песен. Невыносимо прекрасной, чарующей и манящей, словно все самые дорогие сокровища Ибере. И о свободе, которой так не хватало в этих стенах. Стенах, что порой казались ужасно душными. О мире, которого не было чудесней, незабываемом и богатом. О мире, которого они не помнили, очутившись за воротами, в которые они въехали в пансион шестилетними или семилетними девочками. Они хотели поскорее вылететь из клетки, в которую их поместили, и отчаянно боялись увидеть, что жизнь за пределами этой клетки вовсе не так прекрасна, как им хотелось представлять. И, конечно же, о любви…
Было ещё тепло, и в последних лучах уходящего солнца Якобине хотелось утонуть, растаять… Воздух казался ей сладким, а красные гроздья рябины напоминали о самом вкусном варенье, которое девушка когда-либо ела в жизни — Райнхольд просто обожал его, так что в поместье оно было всегда, но юной баронессе удалось попробовать его лишь позапрошлой зимой.
За деревьями мелькали чистенькие крошечные голубенькие платьица — мадам Мирелла считала, что каждому классу стоит иметь свой цвет форменной одежды, так что в саду, что примыкал к задней части здания, было пёстро даже зимой. Сад был единственным местом, где девочкам разрешалось бегать, громко разговаривать, хохотать во весь голос и играть практически в любые игры, так что девочки из младших классов особенно любили прогулки. Впрочем, разве был из пансионерок¹ хоть кто-то, кто не любил проводить время в саду?
В прошлом году выпустился «голубой» класс, так что теперь только поступившие малышки носили этот цвет. Как в следующим году самым младшим станет«сиреневый» класс. И, пожалуй, это было даже немного грустно — покидать заведение, где было столько пережито.
Якобина сидела на скамейке в саду и наслаждалась последними солнечными деньками и уходящим теплом лета, которого она не видела — в поместье баронов Фюрстов лето так и не наступило, к концу августа едва-едва успел растаять снег. Наверное, девушке следовало остаться на лето в пансионе — с сёстрами ей было слишком скучно, а Райнхольд больше времени занимался своими цветниками. Здесь у неё хотя бы были подруги — многие из них оставались на лето, так как добираться до дома было слишком далеко.
Рядом с ней возятся Лоенор и Матильда — над шляпкой последней. К головному убору прикалывают ленты, пришивают бусины, что издалека — шагов с тридцати — могут сойти за жемчуг, укладывают перья так, чтобы они создавали подобие цветка… Якобине больше нравятся живые цветы — фиалки, гортензии, магнолии. По её мнению, они будут смотреться на шляпке гораздо лучше. Леонор и Матильда не устают шептаться между собой, обсуждая возможные знакомства на предстоящем празднике.
Скоро выпускному классу позволят отправиться на бал, что устраивается в нертузском дворце — графы Нертузы очень любили танцы, музыку и роскошь. Для девушек это был первый «взрослый» бал, на котором они могли появиться не в тех отвратительных платьях чуть ниже колен, с огромными рукавами, похожими на фонари — в тех платьях они появлялись последние года два, когда им разрешили посещать балы в принципе. Но теперь можно будет одеть взрослые платья, можно будет сделать красивые причёски, а не приходить с косами, из-за которых сразу становилось понятно, что они ещё всего лишь пансионерки, а не дамы, которые уже появлялись в свете. К тому же, это был их первый действительно крупный бал, что делало его совершенно особенным.
Событие это будоражило юные умы. Некоторые воспитанницы мадам Миреллы — например, Симона и Элда — вовсю гадали на суженного, стараясь понять, кого именно им уготовала судьба, и удастся ли им встретить своего будущего мужа на этом балу.
Страница 1 из 5
