Фандом: Ориджиналы. Мечтать можно было много. О жизни, которую никто из них никогда не видел — жизни, что была за чугунными воротами, за оградой. О жизни, о которой они знали лишь из книг и песен. Невыносимо прекрасной, чарующей и манящей, словно все самые дорогие сокровища Ибере. И о свободе, которой так не хватало в этих стенах. Стенах, что порой казались ужасно душными. И, конечно же, о любви…
Добавить в моё избранное
15 мин, 57 сек 17891
Якобина тоже чувствовала бы себя довольной, если бы оказалась на её месте, и сердце пронзает игла зависти, слишком неприятная, чтобы не обратить на неё никакого внимания.
И чтобы отвлечься от этого охватившего её нехорошего чувства, баронесса решает перевести вгляд на кого-нибудь другого — чтобы подумать и успокоиться. Потому что ни к кому из Астарнов не следует подходить, если чувствуешь злобу — они слишком хорошо это понимают. Юная особа, с которой беседовал Киндеирн, болезненная девушка, по возрасту приходившаяся баронессе ровесницей, одетая в платье кремового цвета и закутанная в серую шаль, показалась Якобине вполне подходящей для этой цели. Слишком худенькая и невзрачная, чтобы запомнить её, эта девушка, впрочем, кажется баронессе знакомой. И несколько секунд мисс Фюрст пытается вспомнить, где именно её видела. Точно же… Кажется, её звали Реджиной, эту невзрачную девушку, что ростом и фигурой могла сойти за ребёнка.
Невозможно было представить себе человека более тихого и воспитанного, нежели Джина. Она всегда была образчиком добродетели и смирения, качеств, что старалась им внушить мадемуазель Лоуритта, мадам Мирелла сама была не особенно смиренна, чтобы считать это качество главным в молодых девушках, но её младшая сестра всегда была очень религиозной. Райнхольд никогда не верил в богов. Возможно, что он сам всегда старался стать подобием божества, и в Ибере его иногда даже называли «господином Луной», как бы в противопоставление «генералу Солнце».
Реджина закончила пансион мадам Миреллы этим летом. Она всегда была очень изящна и прилежна, чтобы заслужить славу лучшей ученицы, и слишком бесцветна и скромна, чтобы кому-либо нравиться или хотя бы быть противной. Она не нарушала правил, любила читать и хорошо училась — впрочем, как и сама Якобина. Только вот… Вероятно, в виду своей болезненности Реджина не могла казаться яркой. Она совсем не могла привлечь к себе внимания, и Якобине было даже немного её жаль. Впрочем, в ярко-голубых форменных платьях Джина смотрелась ещё более блёклой. Можно было даже сказать, что серый цвет ей очень шёл — как будто он вообще может кому-то идти.
Реджина что-то говорит Киндеирну, и тот наклоняется, чтобы её услышать — точно же, когда Джина училась в пансионе последний год, всегда возникали проблемы из-за того, что когда лучшей ученице предоставляли слово, её попросту не было слышно, так тихо она говорила. Она всегда была очень серьёзной и ответственной, однако внутреннего огня ей не хватало. И баронесса чувствует удивление, видя, что эта мышка разговаривает с самим алым генералом. Впрочем… Никто не мог бы назвать эту девушку глупой — вполне возможно, что с ней можно было о чём-то поговорить.
Якобина улыбается, чувствуя, что зависть, завладевшая на минуту её сердцем, отступила. Пожалуй, стоило сказать спасибо Реджине, она всегда могла успокоить кого-либо одним своим видом. Баронесса старается выглядеть как можно более беспечно — от Драхомира едва ли можно ждать серьёзности. Впрочем, ей и стоит выглядеть как можно более беспечно — всё-таки, бал есть бал, и здесь стоит лишь танцевать и радоваться жизни, а не ворчать, стоя в стороне.
Увидев её, Мир приветливо улыбается и машет ей рукой, из-за чего девушка чувствует лёгкий укол раздражения — он всегда привлекал к себе много внимания, даже в детские годы, а сейчас Якобина хотела бы остаться незаметной. Ей хочется подойти к нему и одёрнуть, сказать, что не стоило делать так, чтобы все присутствующие на балу, повернули в её сторону головы. Легонько ударить его по рукам и, надувшись, отвернуться в сторону — как она иногда поступала в детстве, когда что-то в игре ей не нравилось. Впрочем, Якобина одёргивает себя — нельзя вести себя так. Это попросту неприлично. К тому же, показывая себя с такой стороны, вряд ли она сумеет понравиться ему. А ведь она так этого хочет уже два года…
Имелда уже отошла в сторону — её позвала мать, потому что в одном кружке гостей стало слишком тихо и скучно. И это несказанно радует баронессу — не придётся говорить ещё и с ней, девушкой, с которой они не ладили даже в далёком-далёком детстве, с которой они дрались из-за каждой куклы.
Но протолкнуться к Драхомиру, чтобы поговорить — или даже потанцевать — с ним, Якобина не успевает — этот противный неповоротливый Андреа Сонг, радостно улыбаясь, хлопнув Мира по плечу и шепнув ему что-то, уводит того в сад. И баронессе хочется окатить его ледяной водой или обжечь каким-нибудь проклятьем.
Как жаль, что мадам Мирелла считает подобное поведение совершенно недопустимым для юной леди…
Праздник кажется Якобине безнадёжно испорченным, и, чтобы хоть как-то унять всколыхнувшуюся в душе злость, она подходит к Лавинии, помогая ей почувствовать себя более комфортно в обществе молодого виконта. Та смотрит на неё с благодарностью и в конце бала даже шепчет с признательностью своё «спасибо».
В комнате горела одна-единственная свеча, из-за чего почти ничего не было видно, кроме, пожалуй, очертаний.
И чтобы отвлечься от этого охватившего её нехорошего чувства, баронесса решает перевести вгляд на кого-нибудь другого — чтобы подумать и успокоиться. Потому что ни к кому из Астарнов не следует подходить, если чувствуешь злобу — они слишком хорошо это понимают. Юная особа, с которой беседовал Киндеирн, болезненная девушка, по возрасту приходившаяся баронессе ровесницей, одетая в платье кремового цвета и закутанная в серую шаль, показалась Якобине вполне подходящей для этой цели. Слишком худенькая и невзрачная, чтобы запомнить её, эта девушка, впрочем, кажется баронессе знакомой. И несколько секунд мисс Фюрст пытается вспомнить, где именно её видела. Точно же… Кажется, её звали Реджиной, эту невзрачную девушку, что ростом и фигурой могла сойти за ребёнка.
Невозможно было представить себе человека более тихого и воспитанного, нежели Джина. Она всегда была образчиком добродетели и смирения, качеств, что старалась им внушить мадемуазель Лоуритта, мадам Мирелла сама была не особенно смиренна, чтобы считать это качество главным в молодых девушках, но её младшая сестра всегда была очень религиозной. Райнхольд никогда не верил в богов. Возможно, что он сам всегда старался стать подобием божества, и в Ибере его иногда даже называли «господином Луной», как бы в противопоставление «генералу Солнце».
Реджина закончила пансион мадам Миреллы этим летом. Она всегда была очень изящна и прилежна, чтобы заслужить славу лучшей ученицы, и слишком бесцветна и скромна, чтобы кому-либо нравиться или хотя бы быть противной. Она не нарушала правил, любила читать и хорошо училась — впрочем, как и сама Якобина. Только вот… Вероятно, в виду своей болезненности Реджина не могла казаться яркой. Она совсем не могла привлечь к себе внимания, и Якобине было даже немного её жаль. Впрочем, в ярко-голубых форменных платьях Джина смотрелась ещё более блёклой. Можно было даже сказать, что серый цвет ей очень шёл — как будто он вообще может кому-то идти.
Реджина что-то говорит Киндеирну, и тот наклоняется, чтобы её услышать — точно же, когда Джина училась в пансионе последний год, всегда возникали проблемы из-за того, что когда лучшей ученице предоставляли слово, её попросту не было слышно, так тихо она говорила. Она всегда была очень серьёзной и ответственной, однако внутреннего огня ей не хватало. И баронесса чувствует удивление, видя, что эта мышка разговаривает с самим алым генералом. Впрочем… Никто не мог бы назвать эту девушку глупой — вполне возможно, что с ней можно было о чём-то поговорить.
Якобина улыбается, чувствуя, что зависть, завладевшая на минуту её сердцем, отступила. Пожалуй, стоило сказать спасибо Реджине, она всегда могла успокоить кого-либо одним своим видом. Баронесса старается выглядеть как можно более беспечно — от Драхомира едва ли можно ждать серьёзности. Впрочем, ей и стоит выглядеть как можно более беспечно — всё-таки, бал есть бал, и здесь стоит лишь танцевать и радоваться жизни, а не ворчать, стоя в стороне.
Увидев её, Мир приветливо улыбается и машет ей рукой, из-за чего девушка чувствует лёгкий укол раздражения — он всегда привлекал к себе много внимания, даже в детские годы, а сейчас Якобина хотела бы остаться незаметной. Ей хочется подойти к нему и одёрнуть, сказать, что не стоило делать так, чтобы все присутствующие на балу, повернули в её сторону головы. Легонько ударить его по рукам и, надувшись, отвернуться в сторону — как она иногда поступала в детстве, когда что-то в игре ей не нравилось. Впрочем, Якобина одёргивает себя — нельзя вести себя так. Это попросту неприлично. К тому же, показывая себя с такой стороны, вряд ли она сумеет понравиться ему. А ведь она так этого хочет уже два года…
Имелда уже отошла в сторону — её позвала мать, потому что в одном кружке гостей стало слишком тихо и скучно. И это несказанно радует баронессу — не придётся говорить ещё и с ней, девушкой, с которой они не ладили даже в далёком-далёком детстве, с которой они дрались из-за каждой куклы.
Но протолкнуться к Драхомиру, чтобы поговорить — или даже потанцевать — с ним, Якобина не успевает — этот противный неповоротливый Андреа Сонг, радостно улыбаясь, хлопнув Мира по плечу и шепнув ему что-то, уводит того в сад. И баронессе хочется окатить его ледяной водой или обжечь каким-нибудь проклятьем.
Как жаль, что мадам Мирелла считает подобное поведение совершенно недопустимым для юной леди…
Праздник кажется Якобине безнадёжно испорченным, и, чтобы хоть как-то унять всколыхнувшуюся в душе злость, она подходит к Лавинии, помогая ей почувствовать себя более комфортно в обществе молодого виконта. Та смотрит на неё с благодарностью и в конце бала даже шепчет с признательностью своё «спасибо».
В комнате горела одна-единственная свеча, из-за чего почти ничего не было видно, кроме, пожалуй, очертаний.
Страница 4 из 5
