Пленница Колыбели

Сколько я помню себя, я помню и эти стены.

И помню этих людей вокруг.

Люди иногда менялись, приходили и уходили, а стены оставались незыблемы, как сама вечность.

Колыбель Шейлбридж, мой единственный и проклятый дом. Но я никогда не знала другого дома.

А сейчас Колыбель шепчет мне:

— Не двигайся. Если ты хочешь жить — просто не двигайся.

Долгое время мне казалось, что у меня все точно так же, как у всех. Жесткая и узкая кровать, тонкое одеяло, под которым надо сворачиваться комочком, чтобы согреться и уснуть. Окно, за которым живет Город — нет, не живет, а так же существует такими же Колыбелями, где живут такие же точно Лорил. И в каждой Колыбели — я думала, что у тех Колыбелей тоже есть свои имена — есть свои страхи, такие же, как и у моей Колыбели, а быть может, иные, но есть, и они по ночам пугают спящих обитателей, протягивая сухие, жесткие, сильные руки к горлу.

— Если ты будешь плохо вести себя, Лорил, — говорила мисс Артур, — то доктор Ранкер усадит тебя в свое кресло, и ты больше никогда не будешь никому надоедать.

— Лоботомия — это прекрасно, — говорила мисс Артур.

Я видела тех людей, которые побывали в руках доктора Ранкера. Я знала, что они сумасшедшие. И я знала, что так и должно быть — одна Колыбель, один дом для Лорил и сумасшедших. У меня ведь совершенно обычная жизнь.

В любой Колыбели есть дети, сумасшедшие и врачи. А еще — мисс Артур, которая присматривает за детьми.

Мисс Артур не нравилось, когда я долго не засыпала. Она приходила и больно била меня мокрым полотенцем по лицу, ругалась и обещала отвести меня к доктору Ранкеру. Но я не боялась, потому что сумасшедшие становились счастливыми после того, как посидели в его кресле. Я, наверное, даже хотела однажды там оказаться, потому что мне было обидно, и больно, и холодно, и уснуть я все равно не могла. И очень хотела стать счастливой, пусть даже путь к этому в Колыбели был только один. Мне тоже хотелось стать счастливой и улыбаться — восторженно, радостно, глядя куда-то мимо.

А сейчас мисс Артур, властная, жестокая, просит, почти умоляет:

— Только не двигайся, Лорил. Заклинаю, не двигайся.

Миссис Топпер была ко мне добра. Она садилась рядом и гладила меня по голове, другой рукой прижимая к себе свою странную ношу.

— Это мой ребенок, — шептала она. — Он родился, так и не придя в этот мир, но он будет со мной, всегда со мной.

От миссис Топпер я впервые услышала слово «мама». Я удивилась — я раньше не знала такого слова. Я знала, что такое «истерия», «шизофрения», «некрофилия», «лоботомия» — о, да, я знала! — но слово«мама» было новым. Коротким, теплым и дорогим. И незнакомым.

— Мама — это та, кто никогда не бросит, — миссис Топпер дышала мне в макушку и гладила по голове. — Пока жива — никогда, никогда. Никогда…

Приходил доктор Сэндбридж, грубо хватал миссис Топпер за руку, оттаскивал от меня и грязно ругался. Он отбирал у нее ребенка, и миссис Топпер вырывалась, отбегала в другой конец комнаты, разбивала оконное стекло и одним движением резала себе вены. Раз за разом история повторялась, и руки миссис Топпер — мамы Топпер, она просила, чтобы я называла ее так — были все в безобразных рубцах и гноящихся шрамах. И когда она гладила меня по голове, из ее незаживших ран на мои темные волосы сочилась кровь и оставалась невидимой для всех остальных — врачей, детей и сумасшедших.

— Не двигайся, Лорил, только не двигайся.

Мама Топпер дрожит и плачет, глядя на меня, и я ей верю. Почему-то верю.

Дрепт был просто Дрептом. Он появился неожиданно и сказал:

— Я сирота.

Это было второе странное слово, которое я узнала. Сирота — это тот, у кого нет родителей. Еще одно слово, новое для меня. Родители — это мама и папа. Снова новое слово. Сильное, доброе и теплое.

Дрепт рассказал мне многое. Про Город, про людей, про ветер, про море. Рядом с городом было много воды, холодной, соленой и серой, и по этой воде плавали корабли. Я с трудом представляла себе эту воду — ведь соленые только слезы. Неужели кто-то столько наплакал? Зачем? И почему он так долго и безутешно плакал, когда есть такое простое средство стать счастливым? Надо просто попросить доктора Ранкера.

У Дрепта была семья, были мама и папа, и маленький брат. Все они сгорели, сказал он, и брата он вытащил, но тот уже не дышал.

— Я принес его сюда, — сказал Дрепт. — Но его у меня отобрали.

— Ты же спас его? — спросила я.

— Я так думал, — ответил он. — Но меня отвели в комнату, ту, внизу, холодную, со столами. И показали того, кто там живет. Разрезали его ножом. Пахло просто отвратно… Мне сказали, что он умер. Мой брат тоже умер. И он тоже пах, когда его резали.

Дрепт — мое второе «я», моя тень, или я его тень, я не знаю, да это теперь и неважно.

— Не двигайся, Лорил, — просит он, и в глазах его слезы.