Фандом: Thief. Она считала, что ее жизнь ничем не отличается от тысяч других жизней. Стены, крики и непрекращающийся кошмар.
Добавить в моё избранное
6 мин, 3 сек 10166
Словно он тоже хочет наплакать на целое море. — Просто не двигайся, и все будет хорошо.
Эллиот прекрасно двигалась, она была гибкой, таким не может быть человек. Она не ходила, она перемещалась. Бесшумно и невероятно красиво. Она взмахивала руками, исчезая с одного места и тут же появляясь в другом, крутилась долго-долго, и ее странное, непривычно короткое полупрозрачное платье мерцало в приглушенном свете Театра Лоботомии.
Я не знаю, почему так назвали это место со сценой, но мне почему-то казалось тогда, что это как приглашение к тому состоянию счастья, которое будет меня ждать после того, как я сяду в кресло доктора Ранкера.
— Не двигайся, Лорил, не двигайся, Лорил, не двигайся, Лорил, — Эллиот бесконечно кружится на одной ноге и поет, заклинает.
Она поет, а я не двигаюсь. Сама не знаю, почему.
Я думаю о море, об огромной и серой воде, и кораблях. Дрепт не может объяснить, как они выглядят, а то, что он пытается нарисовать, почти не похоже на правду.
Много слез, серых слез.
И огромные корыта, почему-то с палками — Дрепт называет их «мачты» — и кипенно-белыми простынями на этих мачтах.
Наверное, он пошутил или выдумал.
Мне уже тоже хочется плакать, потому что все болит, все затекло, но тени, те самые тени на стенах моей Колыбели, стонут, приказывают и просят, как и сама моя Колыбель:
— Не двигайся.
Мне кажется, что от этого зависит моя жизнь.
Но они меня любят — я не могу обмануть их.
Любят мама и папа, любят родители, так сказал Дрепт. У меня никого из них нет и никогда не было, я дитя Колыбели, пленница Колыбели, сирота, Лорил Шейлбридж, — так назвал меня однажды кто-то из докторов. Кажется, меня подобрали на пороге Колыбели. Но, может быть, у меня просто никогда не было матери. Мама Топпер не стала бы лгать, а она говорила, что матери никогда не бросают своих детей. Мама рожает — меня родила Колыбель. Она ведь меня не бросает, она твердит и твердит, громче всех, настойчивей всех:
— Не двигайся.
— Хорошо, — улыбается мистер Нувио. Дрепт считает, что он вообще не из наших мест — в Городе, по его словам, ни у кого нет похожих фамилий. — Хорошо. Ни единого фальшивого штриха.
В улыбке Нувио мне чудится счастье. Может, он тоже побывал в кресле доктора Ранкера, а я об этом просто не знаю?
Он вытирает о замызганный халат свои кисти, а с портрета на меня смотрит еще одна Лорил.
— Не двигалась! — слышу восхищенный голос Нувио.
— Не двигалась! — вторят голоса теней.
— Не двигалась, — повторяет Нувио, и на этот раз — или мне снова чудится? — в его голосе звучит досада.
И следом за кистями он вытирает о халат и убирает в ящик с красками нож со следами чьей-то засохшей крови.
Эллиот прекрасно двигалась, она была гибкой, таким не может быть человек. Она не ходила, она перемещалась. Бесшумно и невероятно красиво. Она взмахивала руками, исчезая с одного места и тут же появляясь в другом, крутилась долго-долго, и ее странное, непривычно короткое полупрозрачное платье мерцало в приглушенном свете Театра Лоботомии.
Я не знаю, почему так назвали это место со сценой, но мне почему-то казалось тогда, что это как приглашение к тому состоянию счастья, которое будет меня ждать после того, как я сяду в кресло доктора Ранкера.
— Не двигайся, Лорил, не двигайся, Лорил, не двигайся, Лорил, — Эллиот бесконечно кружится на одной ноге и поет, заклинает.
Она поет, а я не двигаюсь. Сама не знаю, почему.
Я думаю о море, об огромной и серой воде, и кораблях. Дрепт не может объяснить, как они выглядят, а то, что он пытается нарисовать, почти не похоже на правду.
Много слез, серых слез.
И огромные корыта, почему-то с палками — Дрепт называет их «мачты» — и кипенно-белыми простынями на этих мачтах.
Наверное, он пошутил или выдумал.
Мне уже тоже хочется плакать, потому что все болит, все затекло, но тени, те самые тени на стенах моей Колыбели, стонут, приказывают и просят, как и сама моя Колыбель:
— Не двигайся.
Мне кажется, что от этого зависит моя жизнь.
Но они меня любят — я не могу обмануть их.
Любят мама и папа, любят родители, так сказал Дрепт. У меня никого из них нет и никогда не было, я дитя Колыбели, пленница Колыбели, сирота, Лорил Шейлбридж, — так назвал меня однажды кто-то из докторов. Кажется, меня подобрали на пороге Колыбели. Но, может быть, у меня просто никогда не было матери. Мама Топпер не стала бы лгать, а она говорила, что матери никогда не бросают своих детей. Мама рожает — меня родила Колыбель. Она ведь меня не бросает, она твердит и твердит, громче всех, настойчивей всех:
— Не двигайся.
— Хорошо, — улыбается мистер Нувио. Дрепт считает, что он вообще не из наших мест — в Городе, по его словам, ни у кого нет похожих фамилий. — Хорошо. Ни единого фальшивого штриха.
В улыбке Нувио мне чудится счастье. Может, он тоже побывал в кресле доктора Ранкера, а я об этом просто не знаю?
Он вытирает о замызганный халат свои кисти, а с портрета на меня смотрит еще одна Лорил.
— Не двигалась! — слышу восхищенный голос Нувио.
— Не двигалась! — вторят голоса теней.
— Не двигалась, — повторяет Нувио, и на этот раз — или мне снова чудится? — в его голосе звучит досада.
И следом за кистями он вытирает о халат и убирает в ящик с красками нож со следами чьей-то засохшей крови.
Страница 2 из 2
