Фандом: Графиня де Монсоро. Но все же он неуловимо изменился. Если б он хуже знал самого себя, то подумал бы совершенно невероятную вещь — ему, кажется, стало скучно.
Добавить в моё избранное
9 мин, 47 сек 1325
Анжу то ли фыркнул, то ли чихнул, потому что пудра попала ему в нос.
— Это просто шутка. По-моему, было смешно! И она мне нравится. А я тебе нравлюсь, Шико? — спросил он вдруг с внезапным беспокойством.
Как у всех Валуа, глаза у Генриха были черные с поволокой. Сейчас, когда он внезапно вытаращился на Шико, чуть приоткрыв рот, они казались огромными и тянули из Шико ответ на еще какой-то мучительный, но так и не заданный вопрос.
— Скажу честно, как лучший и единственный друг. Друзья должны говорить друг другу правду, так ведь? — ответил Шико, обнимая его за талию. — Кровь Христова! У тебя там настоящий корсет?! Вот сумасшедший! Так вот, дорогой мой, — Шико исторг из своей груди скорбный вздох, — фиолетовый тебе вообще… совсем… абсолютно не идет. Но ты не расстраивайся! Я видал точно такое платьице на любимой обезьяне госпожи де Барбезье. На тебе смотрится ничуть не хуже, поверь!
— Но талия у меня точно тоньше? И щеки не такие толстые, как у сестрицы Маргариты? — с надеждой спросил Генрике, не сводя жадных глаз с Шико.
Шико расхохотался.
— Вот ведь гадина! Неужто ты так подло ведешь себя со своей сестрой из зависти к ее красоте? Да у тебя вообще нет щек! Ты похож на ожившие мощи. И размалеван как портовая шлюха.
— Фи! А вот это уже просто грубо.
— Послушай, а правда тогда поговаривали, что ты в таком виде совратил испанского посла? И он потом называл тебя э-э-э… как это… хорошенькой куколкой?
— Омерзительная клевета, — строго ответил Генрих, скрываясь за маской, — как и все, что про меня болтают. Не удивлюсь, если ты сам это только что выдумал. Но зачем ты цепляешься еще и к испанскому послу? Он, между прочим, в отличие от тебя, умел ценить хорошую шутку! Так смеялся, что едва с кровати не упал.
— Прекрати! Я сейчас лопну со смеху!
— Прежде чем лопнуть, ответь все же на мой вопрос.
— Нет, Валуа, не нравишься ты мне совсем. А сейчас, по-моему, ты как-то очень нехорошо спятил. Глаза у тебя совсем бешеные…
— Скажи мне тогда, дружочек, зачем ты таскаешься за мной шестнадцать… — тут он помедлил. — Нет, девять лет… А? Все ходит и ходит, чучело долговязое, мешает веселиться даже во сне. Хотя иногда, когда это тебе на руку, называешься моим шутом.
— Я больше не твой шут, Генрике.
— Как так?
— У мертвых королей не бывает шутов…
— Ах! — он с явным облегчением отбросил маску, прекрасное лицо разбилось, и осколки разлетелись по паркету. — Что же ты тогда удивляешься, что мне приходится развлекать себя самому? Генрих резко сдернул с головы парик, обдав Шико золотой пудрой, и отвернулся. Он долго молчал, а потом еле слышно, не оборачиваясь, спросил:
— Что ты тогда вообще во мне нашел, дурачок? Доброе сердце? Острый ум? Благородство? Величие? Отвагу? Щедрость? Или, может быть, — он сухо и зло усмехнулся, — хотя бы, нежность и сдержанность? Хоть что-то… за что стоило бескорыстно отдать мне свою жизнь?
Шико проснулся и сел на скрипучей походной койке. Он никак не мог взять в толк, почему его лицо было мокрым от слез. Но зато наконец понял, что за странное чувство не оставляло его в последнее время. Это было всего лишь одиночество. По пологу палатки безостановочно барабанил дождь.
— Это просто шутка. По-моему, было смешно! И она мне нравится. А я тебе нравлюсь, Шико? — спросил он вдруг с внезапным беспокойством.
Как у всех Валуа, глаза у Генриха были черные с поволокой. Сейчас, когда он внезапно вытаращился на Шико, чуть приоткрыв рот, они казались огромными и тянули из Шико ответ на еще какой-то мучительный, но так и не заданный вопрос.
— Скажу честно, как лучший и единственный друг. Друзья должны говорить друг другу правду, так ведь? — ответил Шико, обнимая его за талию. — Кровь Христова! У тебя там настоящий корсет?! Вот сумасшедший! Так вот, дорогой мой, — Шико исторг из своей груди скорбный вздох, — фиолетовый тебе вообще… совсем… абсолютно не идет. Но ты не расстраивайся! Я видал точно такое платьице на любимой обезьяне госпожи де Барбезье. На тебе смотрится ничуть не хуже, поверь!
— Но талия у меня точно тоньше? И щеки не такие толстые, как у сестрицы Маргариты? — с надеждой спросил Генрике, не сводя жадных глаз с Шико.
Шико расхохотался.
— Вот ведь гадина! Неужто ты так подло ведешь себя со своей сестрой из зависти к ее красоте? Да у тебя вообще нет щек! Ты похож на ожившие мощи. И размалеван как портовая шлюха.
— Фи! А вот это уже просто грубо.
— Послушай, а правда тогда поговаривали, что ты в таком виде совратил испанского посла? И он потом называл тебя э-э-э… как это… хорошенькой куколкой?
— Омерзительная клевета, — строго ответил Генрих, скрываясь за маской, — как и все, что про меня болтают. Не удивлюсь, если ты сам это только что выдумал. Но зачем ты цепляешься еще и к испанскому послу? Он, между прочим, в отличие от тебя, умел ценить хорошую шутку! Так смеялся, что едва с кровати не упал.
— Прекрати! Я сейчас лопну со смеху!
— Прежде чем лопнуть, ответь все же на мой вопрос.
— Нет, Валуа, не нравишься ты мне совсем. А сейчас, по-моему, ты как-то очень нехорошо спятил. Глаза у тебя совсем бешеные…
— Скажи мне тогда, дружочек, зачем ты таскаешься за мной шестнадцать… — тут он помедлил. — Нет, девять лет… А? Все ходит и ходит, чучело долговязое, мешает веселиться даже во сне. Хотя иногда, когда это тебе на руку, называешься моим шутом.
— Я больше не твой шут, Генрике.
— Как так?
— У мертвых королей не бывает шутов…
— Ах! — он с явным облегчением отбросил маску, прекрасное лицо разбилось, и осколки разлетелись по паркету. — Что же ты тогда удивляешься, что мне приходится развлекать себя самому? Генрих резко сдернул с головы парик, обдав Шико золотой пудрой, и отвернулся. Он долго молчал, а потом еле слышно, не оборачиваясь, спросил:
— Что ты тогда вообще во мне нашел, дурачок? Доброе сердце? Острый ум? Благородство? Величие? Отвагу? Щедрость? Или, может быть, — он сухо и зло усмехнулся, — хотя бы, нежность и сдержанность? Хоть что-то… за что стоило бескорыстно отдать мне свою жизнь?
Шико проснулся и сел на скрипучей походной койке. Он никак не мог взять в толк, почему его лицо было мокрым от слез. Но зато наконец понял, что за странное чувство не оставляло его в последнее время. Это было всего лишь одиночество. По пологу палатки безостановочно барабанил дождь.
Страница 3 из 3
