Фандом: Графиня де Монсоро. Но все же он неуловимо изменился. Если б он хуже знал самого себя, то подумал бы совершенно невероятную вещь — ему, кажется, стало скучно.
Добавить в моё избранное
9 мин, 47 сек 1324
Шико, широко шагая, летел по дороге со скоростью пушечного ядра. Безумный никчемный Генрике мертв. Будучи закоренелым безбожником, Шико был уверен, что Генрике нет больше ни на этом, ни на том свете. Он стал просто неподвижным телом, без лживых глаз и лицемерных улыбок. Никогда не будет кривить рот в капризной гримасе, не сощурит близорукие глаза. Не скажет, улыбаясь одними уголками губ: «Шико, вы сегодня совершенно невыносимы».
Однако когда на пустынной ночной дороге кто-то тронул его за плечо, безбожник Шико почувствовал, что волосы на голове встают дыбом. Белоногий конь Сен-При, раздувая потные бока, ткнулся мордой ему в затылок, сбив шляпу.
— Ах ты, глупая скотина! Ты знаешь, что чуть не отправил меня к праотцам?
Шико рукавом обтер пот с морды лошади и прижался к ней щекой.
— Даже сердце заболело. Обещаю, что, если не помрешь к утру, мы с тобой отправимся на войну, во славу нашего нового короля Генриха IV. Но нам обоим надо отдохнуть хотя бы до рассвета.
В небе сияли крупные августовские звезды. Ноги лошади смутно белели в темноте. До трактира они добрели к полночи. Заспанный слуга принес бутылку вина. Шико сел за стол и сделал несколько глотков. «Звезды на небе светят живым, — думал он, — вино восхитительно, даже загнанные лошади не хотят подыхать! И только Генрике лежит где-то сейчас с заштопанным пузом и таращится в потолок мертвыми глазами».
Ему вдруг сдавило грудь, а сердце пронзила такая боль, словно мальчишка Клеман всадил в него свой чертов стилет. Шико упал на заплеванный пол.
— Эй! Кто-нибудь! — из последних сил крикнул он. — Я умираю… Как глупо…
Шико не умер. Боль в груди стихла, и слабость прошла через пару дней. Конь в белых чулках тоже не сдох и стал верно служить Шико, а Шико стал служить новому королю.
Это был идеальный государь. Наваррец был умен, отважен, полон жизни, честолюбив, удачлив в бою. Он принял Шико с распростертыми объятиями, и Шико чувствовал, что занимает место, для которого был рожден. Шико был солдатом. В молодости он был счастливым солдатом, эти воспоминания вернули ему силы. Хотя сердце все же иногда покалывало. Он отчаянно дрался, смешно шутил, флиртовал, не давая шанса молодым соперникам. Но все же он неуловимо изменился. Если б он хуже знал самого себя, то подумал бы совершенно невероятную вещь — ему, кажется, стало скучно. Или же это было что-то иное? Шико знал, что от этой занозы просто так не избавишься, ведь она проросла откуда-то изнутри его столь хорошо защищенной души. Самые крепкие стены, что он выстроил в своей груди за долгие годы, вдруг стали ветшать и рассыпаться красным песком. На этих руинах ему предстояло держаться до конца, потому что возвести новые стены у него уже не было сил. Он понял это после того, как однажды ему приснился смешной и странный сон.
Шико будто бы оказался на балу в Лувре. Сотни свечей едва выхватывали из полумрака фигуры людей. Тускло сияли шелка, пламенел алый бархат, лица были скрыты масками. Играли испанскую гальярду. Тут к Шико подошла высокая и худая дама в фиолетовом платье, кудрявом, густо обсыпанном золотой пудрой парике и такой красиво раскрашенной маске, что ее можно было принять за настоящее лицо, только дама держала ее перед собой за витую рукоятку из слоновой кости. Это лицо смутно напоминало Шико кого-то, скорее всего, королеву Наваррскую. Дама присела в реверансе и протянула ему руку, приглашая на танец. Во сне Шико почему-то растерялся от такого напора и сделал шаг назад. Дама шагнула вперед, порывисто схватила его за руку и притянула к себе. Ладонь ее была холодной и твердой.
— Не вижу, почему одному лучшему и единственному другу не пройтись в этой весьма изящной испанской гальярде вместе с другим лучшим и единственным другом? — Генрих отвел маску от лица и подмигнул Шико. Во сне ему, должно быть, было не больше лет девятнадцати или двадцати, когда он еще был просто Анжу. Он искоса глянул на Шико и рассмеялся:
— Ну и рожа у тебя была! Мне показалось, ты не узнал меня!
— Вот еще, — фыркнул Шико, — твои ужимки не спутаешь ни с чем.
— Скажи-ка, а смог бы ты станцевать со мной… ну, скажем, вольту?
— А то! Надавать пинков тебе по заду было моей самой большой мечтой с нашей первой встречи! И вообще, что это ты тут устроил, Валуа?
— Ну-у, — протянул он своим самым гнусавым голосом, — а на что это похоже?
— Маскарад, где ты, переодевшись распутной вдовушкой, пристаешь к мужчинам?
Генрих задумчиво обмахивался веером, чуть наморщив нос, и молчал.
— Оргия?
Генрике закатил глаза и, поклонившись Шико в следующей фигуре танца, присел в реверансе.
— Куманек, оргия — это чуть больше одного человека. И еще, — вкрадчиво прошептал он Шико в самое ухо, — все должны быть голые.
— Кхм… Я, знаешь ли, не силен ни в теории, ни в практике, в отличие от тебя…
Однако когда на пустынной ночной дороге кто-то тронул его за плечо, безбожник Шико почувствовал, что волосы на голове встают дыбом. Белоногий конь Сен-При, раздувая потные бока, ткнулся мордой ему в затылок, сбив шляпу.
— Ах ты, глупая скотина! Ты знаешь, что чуть не отправил меня к праотцам?
Шико рукавом обтер пот с морды лошади и прижался к ней щекой.
— Даже сердце заболело. Обещаю, что, если не помрешь к утру, мы с тобой отправимся на войну, во славу нашего нового короля Генриха IV. Но нам обоим надо отдохнуть хотя бы до рассвета.
В небе сияли крупные августовские звезды. Ноги лошади смутно белели в темноте. До трактира они добрели к полночи. Заспанный слуга принес бутылку вина. Шико сел за стол и сделал несколько глотков. «Звезды на небе светят живым, — думал он, — вино восхитительно, даже загнанные лошади не хотят подыхать! И только Генрике лежит где-то сейчас с заштопанным пузом и таращится в потолок мертвыми глазами».
Ему вдруг сдавило грудь, а сердце пронзила такая боль, словно мальчишка Клеман всадил в него свой чертов стилет. Шико упал на заплеванный пол.
— Эй! Кто-нибудь! — из последних сил крикнул он. — Я умираю… Как глупо…
Шико не умер. Боль в груди стихла, и слабость прошла через пару дней. Конь в белых чулках тоже не сдох и стал верно служить Шико, а Шико стал служить новому королю.
Это был идеальный государь. Наваррец был умен, отважен, полон жизни, честолюбив, удачлив в бою. Он принял Шико с распростертыми объятиями, и Шико чувствовал, что занимает место, для которого был рожден. Шико был солдатом. В молодости он был счастливым солдатом, эти воспоминания вернули ему силы. Хотя сердце все же иногда покалывало. Он отчаянно дрался, смешно шутил, флиртовал, не давая шанса молодым соперникам. Но все же он неуловимо изменился. Если б он хуже знал самого себя, то подумал бы совершенно невероятную вещь — ему, кажется, стало скучно. Или же это было что-то иное? Шико знал, что от этой занозы просто так не избавишься, ведь она проросла откуда-то изнутри его столь хорошо защищенной души. Самые крепкие стены, что он выстроил в своей груди за долгие годы, вдруг стали ветшать и рассыпаться красным песком. На этих руинах ему предстояло держаться до конца, потому что возвести новые стены у него уже не было сил. Он понял это после того, как однажды ему приснился смешной и странный сон.
Шико будто бы оказался на балу в Лувре. Сотни свечей едва выхватывали из полумрака фигуры людей. Тускло сияли шелка, пламенел алый бархат, лица были скрыты масками. Играли испанскую гальярду. Тут к Шико подошла высокая и худая дама в фиолетовом платье, кудрявом, густо обсыпанном золотой пудрой парике и такой красиво раскрашенной маске, что ее можно было принять за настоящее лицо, только дама держала ее перед собой за витую рукоятку из слоновой кости. Это лицо смутно напоминало Шико кого-то, скорее всего, королеву Наваррскую. Дама присела в реверансе и протянула ему руку, приглашая на танец. Во сне Шико почему-то растерялся от такого напора и сделал шаг назад. Дама шагнула вперед, порывисто схватила его за руку и притянула к себе. Ладонь ее была холодной и твердой.
— Не вижу, почему одному лучшему и единственному другу не пройтись в этой весьма изящной испанской гальярде вместе с другим лучшим и единственным другом? — Генрих отвел маску от лица и подмигнул Шико. Во сне ему, должно быть, было не больше лет девятнадцати или двадцати, когда он еще был просто Анжу. Он искоса глянул на Шико и рассмеялся:
— Ну и рожа у тебя была! Мне показалось, ты не узнал меня!
— Вот еще, — фыркнул Шико, — твои ужимки не спутаешь ни с чем.
— Скажи-ка, а смог бы ты станцевать со мной… ну, скажем, вольту?
— А то! Надавать пинков тебе по заду было моей самой большой мечтой с нашей первой встречи! И вообще, что это ты тут устроил, Валуа?
— Ну-у, — протянул он своим самым гнусавым голосом, — а на что это похоже?
— Маскарад, где ты, переодевшись распутной вдовушкой, пристаешь к мужчинам?
Генрих задумчиво обмахивался веером, чуть наморщив нос, и молчал.
— Оргия?
Генрике закатил глаза и, поклонившись Шико в следующей фигуре танца, присел в реверансе.
— Куманек, оргия — это чуть больше одного человека. И еще, — вкрадчиво прошептал он Шико в самое ухо, — все должны быть голые.
— Кхм… Я, знаешь ли, не силен ни в теории, ни в практике, в отличие от тебя…
Страница 2 из 3
