Фандом: Гарри Поттер. Подаренный тобой медальон висит у меня на шее с самого дня рождения, сверкая в лучах утреннего солнца платиновым боком. Его свечение видишь только ты, потому что я всегда очень тщательно прячу его от посторонних глаз — мне не нужны вопросы.
Добавить в моё избранное
22 мин, 45 сек 11089
— Грязнокровка!
— Маггловское отродье!
— Осквернительница вековых обычаев!
И так каждый день: мерзкие ругательства слышатся отовсюду, словно они других слов не знают. Эти ветхие портреты твоих родственничков только и делают, что вопят о том, насколько грязная моя кровь и что такие, как я, недостойны даже жизни. Не то что жизни здесь, в «святая святых» и«колыбели всей магической Англии». С чего эти древние маразматики решили, что Малфой-мэнор является «колыбелью», я не знаю, но их твердой убежденности можно позавидовать.
Единственный портрет, который адекватно на меня реагирует — это твой бывший декан. И то, скорее всего, потому, что только от меня он может узнать последние новости из мира зельеварения. Он все больше молчит, делая вид, что ему все равно, но стоит мне на минуту прекратить читать «Вестник зельевара» вслух, как с портрета слышится укоризненное покашливание.
Портрет же твоей матери всегда сдержан. Она иногда кивает мне, если я ненароком забредаю в отдаленный коридор поместья, задумавшись о чем-то своем. Иногда она даже спрашивает как погода и кто за последнее время успел жениться. Но так как светская дама из меня не вышла бы ни при каком раскладе, а фамилия моя Малфой чисто юридически, то и эти вопросы случаются не чаще раза в две-три недели.
А вот Люциуса мне увидеть так и не удалось, хотя и не то чтобы очень хотелось. Пару раз мне удавалось поймать взглядом край его мантии на картинах других твоих родственников, но он вполне ожидаемо исчезает, стоит мне появиться поблизости. Наверное, меня бы это обижало, если бы мне не было наплевать.
У тебя ничего не осталось.
Ни семьи, ни денег, ни положения. У тебя после войны не стало ни друзей, ни врагов. С теми, кто был оправдан, Драко, всегда так. Все стали одинаково безразличны, потому что у всех достаточно своих проблем.
Я видела тебя часто, чаще, чем хотелось бы. Ты всегда был такой тихий, мрачный, погруженный в себя. Меня даже не удивило то, что в пустом коридоре Министерства, задержавшись после работы, я столкнулась именно с тобой — настолько ты был органичен с окружающим серым пространством. Настолько ты был безлик.
Мы столкнулись, едва ли не лоб в лоб, раскидав по полу мои документы и твои папки с отчетами. Никакого тебе «смотри куда прешь, грязнокровка» или«не прикасайся ко мне своими лапищами, плебейка» или на худой конец«опять перемываться по три раза из-за тебя, Грейнджер» — ничего из того, что я привыкла слышать из твоих уст шесть лет подряд. Ничего из того, что было вечным, незыблемым, постоянным.
Твоя ненависть была единственной константой в моем вечно изменяющемся мире, и я не знала, как быть, когда ты жестом остановил меня, наклонился и сам собрал все бумаги.
Я не знала как быть, когда ты молча пошел с ними к моему кабинету и положил на стол, уселся на мой стул и начал их перебирать. Я просто стояла и ошарашено смотрела, как твои руки порхают над кипой бумаг, сортируя пергаменты на две стопки.
— Присядь, Грейнджер, это займет какое-то время, — ты лишь на секунду оторвал взгляд от бумаг и отправил мне нечитаемый взгляд.
Я сидела в своем собственном кабинете, напротив собственного стола и не знала, как вообще все это понимать: вежливый Малфой, не цедивший оскорбления, был для меня в новинку.
Да, я ловила время от времени на себе твои быстрые взгляды. Иногда я даже замечала, что ты задерживаешь их на мне дольше положенных трех секунд. Но меня это мало интересовало — ты был из клана побежденных, а это накладывало определенные табу.
— У тебя есть что-нибудь выпить? — ты даже не поднял головы от кипы бумаг.
У меня была припрятанная бутылка ирландского виски, маггловского, правда. Когда я сказала тебе об этом, ты только улыбнулся краешком губ. Но бокал принял. И мы выпили. Немного — ни хмеля в голове, ни спутанного сознания и заплетающегося языка — только приятное тепло по всему телу и почти понимающее молчание.
— И, все-таки, мне пора, — почти сожаление в голосе.
— Удачи, Малфой, — почти теплота во взгляде.
Не то чтобы я была такой уж претенциозной скотиной, но то, что ты поздоровался со мной на следующее утро, стало для меня еще одной неожиданностью.
Нет, я не придерживалась всеобщего снисходительного отношения к «побежденным», как делало большинство. Я не смотрела свысока, не ставила себя выше и не стремилась показать свое превосходство, которого, как я считала, не было ни грамма. Меня ужасно раздражало поведение Рональда, который каждый день только и делал, что пытался зацепить кого-нибудь из бывших ПСов, понимая свою безнаказанность. Меня бесила всеобщая политика невмешательства и «самосуды», которые устраивались время от времени. Они происходили редко и тихо, их успевали замять, но Министерство — один большой котел, так что запашок от чужих грязных дел портил все блюдо целиком.
— Маггловское отродье!
— Осквернительница вековых обычаев!
И так каждый день: мерзкие ругательства слышатся отовсюду, словно они других слов не знают. Эти ветхие портреты твоих родственничков только и делают, что вопят о том, насколько грязная моя кровь и что такие, как я, недостойны даже жизни. Не то что жизни здесь, в «святая святых» и«колыбели всей магической Англии». С чего эти древние маразматики решили, что Малфой-мэнор является «колыбелью», я не знаю, но их твердой убежденности можно позавидовать.
Единственный портрет, который адекватно на меня реагирует — это твой бывший декан. И то, скорее всего, потому, что только от меня он может узнать последние новости из мира зельеварения. Он все больше молчит, делая вид, что ему все равно, но стоит мне на минуту прекратить читать «Вестник зельевара» вслух, как с портрета слышится укоризненное покашливание.
Портрет же твоей матери всегда сдержан. Она иногда кивает мне, если я ненароком забредаю в отдаленный коридор поместья, задумавшись о чем-то своем. Иногда она даже спрашивает как погода и кто за последнее время успел жениться. Но так как светская дама из меня не вышла бы ни при каком раскладе, а фамилия моя Малфой чисто юридически, то и эти вопросы случаются не чаще раза в две-три недели.
А вот Люциуса мне увидеть так и не удалось, хотя и не то чтобы очень хотелось. Пару раз мне удавалось поймать взглядом край его мантии на картинах других твоих родственников, но он вполне ожидаемо исчезает, стоит мне появиться поблизости. Наверное, меня бы это обижало, если бы мне не было наплевать.
У тебя ничего не осталось.
Ни семьи, ни денег, ни положения. У тебя после войны не стало ни друзей, ни врагов. С теми, кто был оправдан, Драко, всегда так. Все стали одинаково безразличны, потому что у всех достаточно своих проблем.
Я видела тебя часто, чаще, чем хотелось бы. Ты всегда был такой тихий, мрачный, погруженный в себя. Меня даже не удивило то, что в пустом коридоре Министерства, задержавшись после работы, я столкнулась именно с тобой — настолько ты был органичен с окружающим серым пространством. Настолько ты был безлик.
Мы столкнулись, едва ли не лоб в лоб, раскидав по полу мои документы и твои папки с отчетами. Никакого тебе «смотри куда прешь, грязнокровка» или«не прикасайся ко мне своими лапищами, плебейка» или на худой конец«опять перемываться по три раза из-за тебя, Грейнджер» — ничего из того, что я привыкла слышать из твоих уст шесть лет подряд. Ничего из того, что было вечным, незыблемым, постоянным.
Твоя ненависть была единственной константой в моем вечно изменяющемся мире, и я не знала, как быть, когда ты жестом остановил меня, наклонился и сам собрал все бумаги.
Я не знала как быть, когда ты молча пошел с ними к моему кабинету и положил на стол, уселся на мой стул и начал их перебирать. Я просто стояла и ошарашено смотрела, как твои руки порхают над кипой бумаг, сортируя пергаменты на две стопки.
— Присядь, Грейнджер, это займет какое-то время, — ты лишь на секунду оторвал взгляд от бумаг и отправил мне нечитаемый взгляд.
Я сидела в своем собственном кабинете, напротив собственного стола и не знала, как вообще все это понимать: вежливый Малфой, не цедивший оскорбления, был для меня в новинку.
Да, я ловила время от времени на себе твои быстрые взгляды. Иногда я даже замечала, что ты задерживаешь их на мне дольше положенных трех секунд. Но меня это мало интересовало — ты был из клана побежденных, а это накладывало определенные табу.
— У тебя есть что-нибудь выпить? — ты даже не поднял головы от кипы бумаг.
У меня была припрятанная бутылка ирландского виски, маггловского, правда. Когда я сказала тебе об этом, ты только улыбнулся краешком губ. Но бокал принял. И мы выпили. Немного — ни хмеля в голове, ни спутанного сознания и заплетающегося языка — только приятное тепло по всему телу и почти понимающее молчание.
— И, все-таки, мне пора, — почти сожаление в голосе.
— Удачи, Малфой, — почти теплота во взгляде.
Не то чтобы я была такой уж претенциозной скотиной, но то, что ты поздоровался со мной на следующее утро, стало для меня еще одной неожиданностью.
Нет, я не придерживалась всеобщего снисходительного отношения к «побежденным», как делало большинство. Я не смотрела свысока, не ставила себя выше и не стремилась показать свое превосходство, которого, как я считала, не было ни грамма. Меня ужасно раздражало поведение Рональда, который каждый день только и делал, что пытался зацепить кого-нибудь из бывших ПСов, понимая свою безнаказанность. Меня бесила всеобщая политика невмешательства и «самосуды», которые устраивались время от времени. Они происходили редко и тихо, их успевали замять, но Министерство — один большой котел, так что запашок от чужих грязных дел портил все блюдо целиком.
Страница 1 из 7
