1887 год

Глава 1. Ссора

Джон Уотсон

С того памятного дня, когда мы учили Майкрофта стрелять из револьвера, прошло несколько месяцев. Первая поездка Майкрофта в Марсель прошла благополучно, хотя и сильно ударила по нашим нервам. Вслед за Францией настала очередь Голландии, и оттуда Майкрофт тоже вернулся целым и невредимым, но совершенно измученным. Его утомляла не столько работа, сколько необходимость контактировать с большим числом незнакомых людей, которые с чисто европейской бесцеремонностью не ограничивались только вежливым рукопожатием, а норовили похлопать нового знакомого по плечу, а то и обнять за дружеской выпивкой. Майкрофт был вынужден играть роль добродушного и общительного «винодела», или кого там еще он изображал во время своих таинственных поездок, но его нервы понемногу сдавали. Он даже слегка похудел. Раньше я бы порадовался этому, но только не в такой ситуации. Холмс уговорил брата иногда брать с собой Грея, и дела понемногу пошли на лад.

Холмс тоже много работал. Он участвовал в трех громких полицейских расследованиях, заметки о которых я смогу опубликовать только по истечении нескольких лет. Затем он уехал во Францию. Я сначала решил, что это как-то связано с делами Майкрофта. Но Холмс утверждал, что получил приглашение от полиции Марселя. Поездка обоих братьев в один и тот же город, конечно, разжигала во мне любопытство. В этот раз Холмс не взял меня с собой, что еще больше укрепило меня в мысли, что даже если полиция и приглашала его, она могла быть не в курсе, какие тайные нити связывают ее проблему со «скромным служащим одного из английских министерств». Я не получал от Холмса никаких известий, но Майкрофт уверял, что причин для волнений нет. Один раз по его просьбе я написал Шерлоку письмо. Наконец через неделю Майкрофт прислал мне французскую газету, где сообщалось о поимке шайки крупных биржевых мошенников, угрожавших финансовой безопасности государства. Французская полиция в одном точно отличалась от нашей: Холмсу журналисты пели такие дифирамбы, что превзошли в этом даже меня. Через пару дней я получил телеграмму почему-то из Лиона, где сообщалось, что Холмс лежит в отеле больной и ему срочно требуется не столько врач, сколько приезд друга. Через сутки я был уже на месте и убедился, что Холмс не столько болен, сколько утомлен, да к тому же он взялся лечить хандру обычным для себя способом.

Я привез его в Лондон и стал лихорадочно думать, каким образом его отвлечь от пагубной привычки. Следовало бы сменить обстановку, но Холмс ничего не хотел слышать о том, чтобы уехать куда-то ради простого отдыха. Тогда на помощь пришло письмо от моего старинного армейского приятеля полковника Хэйтера, о котором я расскажу в другом месте. Мы выехали в Суррей, где провели несколько дней и даже оказались втянуты в расследование трагедии, которая произошла в имении по соседству.

К сожалению, я потерпел фиаско в стремлениях отвлечь Холмса от кокаина. После возвращения из Франции мой друг колол себе кокаин практически через день. Я помнил о своем обещании не вмешиваться, но всякий раз слова упрека чуть было не срывались с моих уст. Даже если я и молчал, то взгляды меня выдавали. Кажется, Холмса это выводило из себя еще больше. И вот, когда утром 25 апреля он опять открыл ящик своего стола, чтобы достать футляр со шприцем и склянку с кокаином, я не выдержал и нашел в себе силы сделать ему замечание, что он начал злоупотреблять стимулятором.

— Что же вы так долго молчали, Уотсон? — язвительно спросил Холмс. — Вы ведь заметили, что я вернулся к своей привычке. Видимо, вам было все равно?

— Если вы помните, я дал слово не говорить об этом.

Как часто бывает, ссора вспыхнула неожиданно. Холмс, расхаживая по гостиной, пустился в рассуждения, что он контролирует себя, что у него есть сила воли, что он два месяца работал, как каторжный, и имеет право расслабиться. И даже на отдыхе он был втянут в расследование. Эта фраза заставила меня против воли поморщиться. Холмс по собственному почину вмешался в дело с убийством кучера, что привело к довольно драматическим последствиям.

Он все говорил и говорил, а я смотрел на него молча и думал: как мне все это знакомо. Я будто разговаривал сейчас со своим братом между запоями. Все те же аргументы, те же повторы.

Холмс внезапно замер посреди комнаты и взглянул на меня с раздражением.

— Что вы так на меня смотрите? По-вашему, я наркоман?

— Да, — ответил я спокойно.

Дальнейшее даже пересказывать неловко. Мы много чего наговорили друг другу. Боюсь, даже повысили голос. Выслушав очередное нелицеприятное высказывание в свой адрес, я в сердцах заявил, что с меня хватит, собрал кое-какие вещи и поехал в отель. Я снял номер, где просидел весь день, выйдя только вечером, чтобы поужинать — точнее поковырять в тарелке и выпить чаю. Я был обижен и зол. Зол и на Холмса, и на себя. Уговор о молчании между нами с самого начала был нелепицей, но я верил, что Холмс не забудет о нем, что это как-то удержит его от саморазрушения.