Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. С того памятного дня, когда мы учили Майкрофта стрелять из револьвера, прошло несколько месяцев. Первая поездка Майкрофта в Марсель прошла благополучно, хотя и сильно ударила по нашим нервам.
Добавить в моё избранное
489 мин, 50 сек 18765
Так аккуратно, будто кошка, когда она трогает лапой что-то незнакомое.
— Вы любите сладкое, Айрин?
— Сладкое портит фигуру, — сокрушенно пошутила она, хотя я видел, что пирожное ей понравилось. — Но я люблю шоколад.
— А Сесил? Ему пока не надо думать о фигуре — возьмете потом ему пирожных с собой, хорошо? Таких вы нигде не найдете, мой повар делает их по рецепту своей прабабки, крем на основе сыра и шоколада.
— Сыр с шоколадом? — Айрин покосилась на тарелку. — Никогда бы не подумала. Возьму, спасибо, малышу понравится.
— Я маленьким очень любил сладкое. Родители специально наняли повара, который делал десерты для меня. А вот Шерлока всегда надо было заставлять есть, даже пирожные. Бедный повар обижался, что его шедевры остаются частенько нетронутыми… я-то уже был в школе. Потом он уволился…
— Бедный Шерлок. И бедный повар. Я всегда считала, что детей не стоит принуждать есть. И уж тем более сладкое. Существуют ведь люди, которые сладкое просто не любят.
— Если его не принуждать, так он и три дня может не есть. И это не… я хочу сказать, он с детства такой. Когда он в младшей школе, вдруг попросил привезти ему чего-нибудь вкусного, я был в таком восторге, что чуть не скупил бакалейную лавку.
— А каким Шерлок был в юности?
Я посмотрел на Айрин внимательно. Спрашивает, чтобы сделать мне приятное, понимая, как я люблю говорить о брате? Нет, похоже, искренне интересуется.
Боюсь, я рассказывал минут пятнадцать, не меньше. Ужасно, конечно, но Айрин, сама того не подозревая, спросила о том, о чем мне всегда хотелось говорить. Она слушала, спрашивала — ее заинтересовало увлечение Шерлока в бытность в университете религиями и восточной философией. Когда я заговорил о том, как брат пытался переделать себя, она нахмурилась.
— … а еще ему всегда было очень важно, чтобы его любили. Хотя он старательно делал вид, что это не имеет никакого значения.
Мне показалось, что Айрин хочет еще что-то спросить, но она отчего-то промолчала. Повисла небольшая пауза, и я снова заговорил:
— А каков ваш малыш? Расскажите о нем.
Айрин улыбнулась:
— Какая ассоциация, однако. Сесил добрый и ласковый — вы уже заметили, наверное. Он любит живность — правда, еще и насекомых, бр-р… Но это они с Мэри всяких жучков ловят. Я согласна только на лягушек и ящериц. Иногда он бывает хитрым, но в мелочах. Он не капризен, но бывает упрямым, а значит, ребенок в полном порядке. Когда дети совершенно послушны — тут что-то не то.
— Ох… а я был на удивление послушным — до поры до времени, но в детстве точно. Со мной наверняка было что-то не так, — засмеялся я. — Нет, правда, — я снизил голос до шепота. — А лягушек я боюсь ужасно еще со школы. И вообще всякую… всякое такое. Я ужасно брезгливый, и мне всегда страшно задавить какое-то насекомое. Не потому, что мне его жалко, вовсе нет, а потому что тогда оно окажется дохлым, а это уже вообще… просто кошмар.
Под конец моей фразы Айрин покусывала губы и едва сдерживала улыбку.
— Лягушки такие милые. В детстве я их тоже боялась, а потом мне стало стыдно трусить перед Сесилом, и я как-то взяла одну в руки. Было лето, жарко, и лягушка оказалась такая сухая, теплая — она была земляной.
— Сухая лягушка… И ведь теоретически я понимаю, что такое бывает, но на практике все равно представляю себе нечто отвратительно мокрое и липкое… Ну, Шерлок в детстве знал, что я все это… недолюбливаю, я не скрывал от него. Отец даже как-то попенял мне, помню, что я своим ужасом перед ночной бабочкой, залетевшей в комнату, роняю свой авторитет перед братом. Но брат никогда в жизни надо мной не смеялся.
— Ой, — мою гостью передернуло, — бабочек я сама ужасно боюсь.
— Ужасно противные, верно? Голова такая… ох, о чем это мы? Начинали вроде о детях! А чего боится Сесил? Есть такое?
— Не сказать что прямо боится, он не любит речной ил. Опасается, что его засосет. Поэтому мы летом вывозим его к морю — чтобы песок или камни, и вода прозрачная. О! Еще он боится пиявок. Ну, как боится — из аптеки с ужасом не бежит. Ему нравится их бояться, потому что они за стеклом и ничего ему не сделают.
— Пиявок… свой человек. Пиявок я тоже… не люблю. Мне Джон как-то предлагал поставить… нет уж, бр-р-р… Пытаюсь вспомнить, чего в детстве боялся Шерлок…
— Может, темноты?
— Было, но совсем недолго. Наверное, через это проходят многие дети, почти все. Темноты, смерти… Нет, пожалуй, он вовсе ничего не боялся, кроме боли. Вот боль его маленьким очень пугала, он плохо ее переносил.
— Он же боксер, — удивилась Айрин.
— Для того и стал боксером. Такая, знаете, цель — пересилить себя. Но со временем стало понятно, что это не одно и то же. Боль от ударов, синяки, ссадины — это все не так страшно, потому что это боль извне. Его пугает боль изнутри.
— Вы любите сладкое, Айрин?
— Сладкое портит фигуру, — сокрушенно пошутила она, хотя я видел, что пирожное ей понравилось. — Но я люблю шоколад.
— А Сесил? Ему пока не надо думать о фигуре — возьмете потом ему пирожных с собой, хорошо? Таких вы нигде не найдете, мой повар делает их по рецепту своей прабабки, крем на основе сыра и шоколада.
— Сыр с шоколадом? — Айрин покосилась на тарелку. — Никогда бы не подумала. Возьму, спасибо, малышу понравится.
— Я маленьким очень любил сладкое. Родители специально наняли повара, который делал десерты для меня. А вот Шерлока всегда надо было заставлять есть, даже пирожные. Бедный повар обижался, что его шедевры остаются частенько нетронутыми… я-то уже был в школе. Потом он уволился…
— Бедный Шерлок. И бедный повар. Я всегда считала, что детей не стоит принуждать есть. И уж тем более сладкое. Существуют ведь люди, которые сладкое просто не любят.
— Если его не принуждать, так он и три дня может не есть. И это не… я хочу сказать, он с детства такой. Когда он в младшей школе, вдруг попросил привезти ему чего-нибудь вкусного, я был в таком восторге, что чуть не скупил бакалейную лавку.
— А каким Шерлок был в юности?
Я посмотрел на Айрин внимательно. Спрашивает, чтобы сделать мне приятное, понимая, как я люблю говорить о брате? Нет, похоже, искренне интересуется.
Боюсь, я рассказывал минут пятнадцать, не меньше. Ужасно, конечно, но Айрин, сама того не подозревая, спросила о том, о чем мне всегда хотелось говорить. Она слушала, спрашивала — ее заинтересовало увлечение Шерлока в бытность в университете религиями и восточной философией. Когда я заговорил о том, как брат пытался переделать себя, она нахмурилась.
— … а еще ему всегда было очень важно, чтобы его любили. Хотя он старательно делал вид, что это не имеет никакого значения.
Мне показалось, что Айрин хочет еще что-то спросить, но она отчего-то промолчала. Повисла небольшая пауза, и я снова заговорил:
— А каков ваш малыш? Расскажите о нем.
Айрин улыбнулась:
— Какая ассоциация, однако. Сесил добрый и ласковый — вы уже заметили, наверное. Он любит живность — правда, еще и насекомых, бр-р… Но это они с Мэри всяких жучков ловят. Я согласна только на лягушек и ящериц. Иногда он бывает хитрым, но в мелочах. Он не капризен, но бывает упрямым, а значит, ребенок в полном порядке. Когда дети совершенно послушны — тут что-то не то.
— Ох… а я был на удивление послушным — до поры до времени, но в детстве точно. Со мной наверняка было что-то не так, — засмеялся я. — Нет, правда, — я снизил голос до шепота. — А лягушек я боюсь ужасно еще со школы. И вообще всякую… всякое такое. Я ужасно брезгливый, и мне всегда страшно задавить какое-то насекомое. Не потому, что мне его жалко, вовсе нет, а потому что тогда оно окажется дохлым, а это уже вообще… просто кошмар.
Под конец моей фразы Айрин покусывала губы и едва сдерживала улыбку.
— Лягушки такие милые. В детстве я их тоже боялась, а потом мне стало стыдно трусить перед Сесилом, и я как-то взяла одну в руки. Было лето, жарко, и лягушка оказалась такая сухая, теплая — она была земляной.
— Сухая лягушка… И ведь теоретически я понимаю, что такое бывает, но на практике все равно представляю себе нечто отвратительно мокрое и липкое… Ну, Шерлок в детстве знал, что я все это… недолюбливаю, я не скрывал от него. Отец даже как-то попенял мне, помню, что я своим ужасом перед ночной бабочкой, залетевшей в комнату, роняю свой авторитет перед братом. Но брат никогда в жизни надо мной не смеялся.
— Ой, — мою гостью передернуло, — бабочек я сама ужасно боюсь.
— Ужасно противные, верно? Голова такая… ох, о чем это мы? Начинали вроде о детях! А чего боится Сесил? Есть такое?
— Не сказать что прямо боится, он не любит речной ил. Опасается, что его засосет. Поэтому мы летом вывозим его к морю — чтобы песок или камни, и вода прозрачная. О! Еще он боится пиявок. Ну, как боится — из аптеки с ужасом не бежит. Ему нравится их бояться, потому что они за стеклом и ничего ему не сделают.
— Пиявок… свой человек. Пиявок я тоже… не люблю. Мне Джон как-то предлагал поставить… нет уж, бр-р-р… Пытаюсь вспомнить, чего в детстве боялся Шерлок…
— Может, темноты?
— Было, но совсем недолго. Наверное, через это проходят многие дети, почти все. Темноты, смерти… Нет, пожалуй, он вовсе ничего не боялся, кроме боли. Вот боль его маленьким очень пугала, он плохо ее переносил.
— Он же боксер, — удивилась Айрин.
— Для того и стал боксером. Такая, знаете, цель — пересилить себя. Но со временем стало понятно, что это не одно и то же. Боль от ударов, синяки, ссадины — это все не так страшно, потому что это боль извне. Его пугает боль изнутри.
Страница 113 из 129
