Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. С того памятного дня, когда мы учили Майкрофта стрелять из револьвера, прошло несколько месяцев. Первая поездка Майкрофта в Марсель прошла благополучно, хотя и сильно ударила по нашим нервам.
Добавить в моё избранное
489 мин, 50 сек 18613
В любой момент.
Я погасил лампу и лёг обратно. Шерлок тут же уткнулся мне в плечо. Я просыпаюсь рано, во сколько бы ни лёг, успею встать до прихода няни. Впрочем, кому какое дело, где я ночую.
Хорошо, если бы Шерлок писал мне подробнее обо всём, что происходит с ним. Я открыл было рот, чтобы попросить об этом, но тут увидел, что брат уже спит.
Шерлок пошел в школу поздно, ему уже исполнилось к тому времени девять. Конечно, он учился дома, и много. Учителя были довольны им, но старались не слишком-то хвалить мальчика перед отцом: они видели, что это бессмысленно. Им давали полную свободу действий, на их жалование не скупились, я внимательно следил за успехами брата и, читая его письма, всегда мог определить, добросовестный и знающий преподаватель ему достался или тот, кто просто решил заработать, не прилагая особых усилий. С моей подачи отец рассчитал двоих учителей и нанял новых: о своих деньгах он, по крайней мере, готов был позаботиться. Что касается младшего сына, то равнодушие по отношению к мальчику постепенно сменилось раздражением. Отец окончательно уверился, что младший его — никчемный неврастеник, вечно притворяющийся больным. Возможно, в чем-то он и был прав: нервная система Шерлока была не в порядке, но постоянные отцовские крики только усугубляли его боязливость и склонность к слезам. Такого ребенка отправлять в школу отец и сам не желал. По его мнению, это означало только позорить семью… Да что греха таить, главным образом меня — такого чудесного, гениального сына с большим будущим.
Я как раз заканчивал школу и летом собирался поступать в колледж, и когда вернулся на пасхальные каникулы домой, то, к моей великой радости, Шерлок встречал меня на станции. Он приехал вместе с нашим конюхом. Радужное настроение, по мере того как мы все ближе подъезжали к дому, оставило меня. Шерлок заговорил об отце, о его постоянных придирках, криках, и я понял, что школа для младшего брата — это меньшее из зол. Я сам когда-то там учился, пока не перешел в другую, для подготовки к колледжу, знал преподавателей и был совершенно уверен, что Шерлок сможет поступить в класс, который соответствует его возрасту. Мальчик прекрасно подготовлен, он займется делом, наверняка заведет себе друзей… Особенно меня встревожила убежденность Шерлока в том, что отец его ненавидит. Я пытался возражать, тем более что сам прекрасно помнил те моменты, когда отец с ним возился, брал на руки, даже в шутку подкидывал вверх — и малыш радостно смеялся… Правда, тогда была жива мама… Шерлок слушал, но смотрел на меня так, словно я изрекал какую-то ересь.
Тогда я впервые заговорил с отцом, что Шерлока пора отправлять в школу — он и слушать не хотел. Но вода, как говорится, камень точит, и за время летних каникул я сумел настоять на своем.
Обычно брат писал мне из дома дважды в неделю, так у нас было с ним заведено. В школе он не изменил своим привычкам. Первые письма были короткие и какие-то настороженные, потом я стал получать более длинные, но ни о чем. Я чувствовал, что Шерлоку грустно, но на все мои вопросы, как у него дела, он отвечал «в порядке, как у всех». Иногда он спрашивал, что я делал, когда учителя наказывали несправедливо, и дразнили ли меня когда-нибудь? Читать это было мучительно, но я не думал, что у мальчика все настолько ужасно. Потом вдруг очередное письмо не пришло. На четвертый день я забеспокоился. На пятый уже не находил себе места. На шестой получил письмо от отца: он сообщал, что его вызвал в школу старший преподаватель. Шерлок не поладил с кем-то, его избили, и теперь он в лазарете. Отца попросили приехать, потому что ребенок второй день плачет не переставая и не дает ни напоить, ни накормить себя. Отец поехал и, по его словам, заходил в палату. «Я пытался с ним поговорить, но не уверен, что он меня вообще слышал. Возможно, у тебя получится лучше, — писал он. — Я договорился: тебя пустят к нему и даже разрешат пробыть там трое суток, если это потребуется». Что ж, отец хотя бы об этом позаботился, а заодно написал и моим профессорам, чтобы меня отпустили на несколько дней.
Если бы Шерлок писал мне все как есть… Если бы.
Всего четыре тетради — за все годы учебы. Тонкие, первые явно прятали, обложка последней почти не истерлась и не помялась. Да и записей там совсем немного — все больше пометки для памяти. Но вот первая… Джон описывал в рассказах почерк Шерлока как твердый и четкий. Руку ему поставили давно, еще в детстве. Эти грязные, помятые листы, расплывшиеся чернила, обрывочные записи — и разборчивый, аккуратный почерк.
Меня спросили, где я учился раньше, в какой школе. Я честно ответил, что нигде, дома. Мальчишки стали смеяться и обзывать маменькиным сынком. Я сказал, что мама у меня давно умерла, но они вновь принялись хохотать. Говорили, что отец, выходит, не хотел меня отпускать, что я рохля. Зачем я сказал про болезни? Я тут же стал «слабаком».
Я погасил лампу и лёг обратно. Шерлок тут же уткнулся мне в плечо. Я просыпаюсь рано, во сколько бы ни лёг, успею встать до прихода няни. Впрочем, кому какое дело, где я ночую.
Хорошо, если бы Шерлок писал мне подробнее обо всём, что происходит с ним. Я открыл было рот, чтобы попросить об этом, но тут увидел, что брат уже спит.
Глава 4. Черви
1863 годШерлок пошел в школу поздно, ему уже исполнилось к тому времени девять. Конечно, он учился дома, и много. Учителя были довольны им, но старались не слишком-то хвалить мальчика перед отцом: они видели, что это бессмысленно. Им давали полную свободу действий, на их жалование не скупились, я внимательно следил за успехами брата и, читая его письма, всегда мог определить, добросовестный и знающий преподаватель ему достался или тот, кто просто решил заработать, не прилагая особых усилий. С моей подачи отец рассчитал двоих учителей и нанял новых: о своих деньгах он, по крайней мере, готов был позаботиться. Что касается младшего сына, то равнодушие по отношению к мальчику постепенно сменилось раздражением. Отец окончательно уверился, что младший его — никчемный неврастеник, вечно притворяющийся больным. Возможно, в чем-то он и был прав: нервная система Шерлока была не в порядке, но постоянные отцовские крики только усугубляли его боязливость и склонность к слезам. Такого ребенка отправлять в школу отец и сам не желал. По его мнению, это означало только позорить семью… Да что греха таить, главным образом меня — такого чудесного, гениального сына с большим будущим.
Я как раз заканчивал школу и летом собирался поступать в колледж, и когда вернулся на пасхальные каникулы домой, то, к моей великой радости, Шерлок встречал меня на станции. Он приехал вместе с нашим конюхом. Радужное настроение, по мере того как мы все ближе подъезжали к дому, оставило меня. Шерлок заговорил об отце, о его постоянных придирках, криках, и я понял, что школа для младшего брата — это меньшее из зол. Я сам когда-то там учился, пока не перешел в другую, для подготовки к колледжу, знал преподавателей и был совершенно уверен, что Шерлок сможет поступить в класс, который соответствует его возрасту. Мальчик прекрасно подготовлен, он займется делом, наверняка заведет себе друзей… Особенно меня встревожила убежденность Шерлока в том, что отец его ненавидит. Я пытался возражать, тем более что сам прекрасно помнил те моменты, когда отец с ним возился, брал на руки, даже в шутку подкидывал вверх — и малыш радостно смеялся… Правда, тогда была жива мама… Шерлок слушал, но смотрел на меня так, словно я изрекал какую-то ересь.
Тогда я впервые заговорил с отцом, что Шерлока пора отправлять в школу — он и слушать не хотел. Но вода, как говорится, камень точит, и за время летних каникул я сумел настоять на своем.
Обычно брат писал мне из дома дважды в неделю, так у нас было с ним заведено. В школе он не изменил своим привычкам. Первые письма были короткие и какие-то настороженные, потом я стал получать более длинные, но ни о чем. Я чувствовал, что Шерлоку грустно, но на все мои вопросы, как у него дела, он отвечал «в порядке, как у всех». Иногда он спрашивал, что я делал, когда учителя наказывали несправедливо, и дразнили ли меня когда-нибудь? Читать это было мучительно, но я не думал, что у мальчика все настолько ужасно. Потом вдруг очередное письмо не пришло. На четвертый день я забеспокоился. На пятый уже не находил себе места. На шестой получил письмо от отца: он сообщал, что его вызвал в школу старший преподаватель. Шерлок не поладил с кем-то, его избили, и теперь он в лазарете. Отца попросили приехать, потому что ребенок второй день плачет не переставая и не дает ни напоить, ни накормить себя. Отец поехал и, по его словам, заходил в палату. «Я пытался с ним поговорить, но не уверен, что он меня вообще слышал. Возможно, у тебя получится лучше, — писал он. — Я договорился: тебя пустят к нему и даже разрешат пробыть там трое суток, если это потребуется». Что ж, отец хотя бы об этом позаботился, а заодно написал и моим профессорам, чтобы меня отпустили на несколько дней.
Если бы Шерлок писал мне все как есть… Если бы.
Всего четыре тетради — за все годы учебы. Тонкие, первые явно прятали, обложка последней почти не истерлась и не помялась. Да и записей там совсем немного — все больше пометки для памяти. Но вот первая… Джон описывал в рассказах почерк Шерлока как твердый и четкий. Руку ему поставили давно, еще в детстве. Эти грязные, помятые листы, расплывшиеся чернила, обрывочные записи — и разборчивый, аккуратный почерк.
Меня спросили, где я учился раньше, в какой школе. Я честно ответил, что нигде, дома. Мальчишки стали смеяться и обзывать маменькиным сынком. Я сказал, что мама у меня давно умерла, но они вновь принялись хохотать. Говорили, что отец, выходит, не хотел меня отпускать, что я рохля. Зачем я сказал про болезни? Я тут же стал «слабаком».
Страница 17 из 129
