Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. С того памятного дня, когда мы учили Майкрофта стрелять из револьвера, прошло несколько месяцев. Первая поездка Майкрофта в Марсель прошла благополучно, хотя и сильно ударила по нашим нервам.
Добавить в моё избранное
489 мин, 50 сек 18707
Да и ребенку было скучно расти одному, без брата или сестры. Сесил поинтересовался, сможет ли он познакомиться с Майкрофтом. Я ничего не обещал, но и не исключал такой возможности.
Потом Сесил ушел пить чай в детскую, а мы сели за стол. Разговор стал общим, довольно приятным, надо признать, к тому же у нас с миссис Форестер сразу нашлась общая тема и даже причина для совместного времяпрепровождения: я уже сто лет не играл ни с кем в дуэте. После чая я попросил миссис Форестер что-нибудь сыграть. Она выбрала Шопена — одну из мазурок. Я сел рядом и пару раз перевернул нотный лист. Что ж, мне понравилось: прекрасное туше, отменная техника. Я обещал в следующий раз прийти не с пустыми руками, а захватить скрипку и подобрать нам обоим ноты.
Мы с Уотсоном вернулись домой довольные визитом. В кэбе мы попытались подшучивать друг над другом, обсуждая наши симпатии к дамам, но оба как-то разом перешли на серьезный тон. Уотсон был согласен со мной, что Майкрофта надо представить миссис Форестер и мисс Морстен. Да я был уверен, что он сам захочет — хотя бы ради того, чтобы самолично сделать выводы насчет нашего нового знакомства.
Но нашим планам не суждено было воплотиться в жизнь в ближайшее время — брат должен был вернуться только к выходным. Я подумал было, что есть повод написать ему письмо, рассказав о визите в Кенсингтон… но я терпеть не могу писать письма, которые нельзя отправить, а отправлять было некуда.
Когда через два дня миссис Хадсон принесла почту и я увидел на подносе голубоватый конверт, то в первый момент решил, что это письмо от брата. Он со времен Оксфорда любил такие светло-голубые конверты. Но взяв письмо в руки, я увидел незнакомый почерк и слегка заволновался. Я тут же уверил себя, что нервничать причин нет, с братом это письмо никак не связано, и зря мне взбрело такое в голову. После этого досчитал до десяти, вскрыл конверт и развернул листок.
И тут меня окатило холодом. Почерк, которым было написано само письмо, был мне слишком хорошо знаком. Все те же идеальные буквы, безупречный нажим и слегка продавленная сверху буква «r».
«Уважаемый сэр.»
Видели ли вы когда-нибудь пауков? Не тех, что спускаются в саду на одной серебристой ниточке и падают на открытую нами книгу, над которой мы дремлем. Но настоящих пауков, сидящих в центре искусно сплетенной сети, и поджидающих, когда глупая муха или назойливый комар пролетит достаточно близко. Паук не станет охотиться на пчелу, ему нет дела до пчелы… он даже готов уважать ее труд, хотя самому ему плоды этого труда кажутся совершенно бессмысленными — ведь мед не интересует паука. Если пчела благоразумно не будет задевать паутину, то паук готов даже посодействовать ей в нелегких и бессмысленных занятиях, задушив в своей сети назойливую муху, которая намерена испоганить чужой мед.
Но если пчелой завладеет желание потревожить тщательно сплетенную паутину, уничтожить это произведение искусства… поверьте, паутина может обездвижить и даже задушить не только одну-две пчелы, но даже шмель может погибнуть в этих шелковых сетях.
Начнем мы все-таки с мухи. Исключительно чтобы подтвердить серьезность наших намерений.
С уважением и наилучшими пожеланиями, Аraneae«.»
Еще на середине письма я опустился в кресло, потому что ноги стали вдруг ватными. Я перечитал послание еще раз, пытаясь успокоиться. Аллегория насчет пчел и шмеля была более чем прозрачной. Я обратил внимание, что, как в прошлый раз, незнакомец, подписавшийся «Паук», употребляет местоимение «мы», намекая, что действует от имени некоего сообщества. Хотя с его подписью это не очень вязалось: пауки одиночки. Из бумаги и конверта я не смог извлечь ничего. Письмо пришло не по почте, и вряд ли миссис Хадсон обратила внимание на посыльного. Бумага была дорогая, но многие пользовались такой. Разумеется, письмо было написано в кабинете, отличными пером, кроме того адресат пользовался потом песком вместо пресс-папье. Хотя надпись на конверте выглядела так же, как и строки письма, но почерк был другой: вполне читаемый, но не такой четкий и обладающий индивидуальностью. Я заметил также, что нажим у того человека, который надписывал конверт, очень сильный, но на самом письме не осталось никаких следов, хотя, если бы конверт надписывали уже с письмом внутри, некоторые линии обязательно отпечатались бы на нем. Значит, Паук писал письмо, будучи в кабинете не один. Это выглядело так, словно рядом с ним находился помощник или секретарь, которому поручили написать на конверте мое имя и адрес.
Я перечитал текст в третий раз и стал понимать, о ком могла идти речь, когда Паук обещал задушить муху. Но это звучало как-то невероятно. Если Мейси действовал с подачи Паука, к чему вдруг избавляться от него?
— От кого это? От Майкрофта? — голос Уотсона заставил меня очнуться. — Что случилось?
Возможно — пока ничего. Но возможно — случится, возможно скоро, возможно муху уже прихлопнули…
Потом Сесил ушел пить чай в детскую, а мы сели за стол. Разговор стал общим, довольно приятным, надо признать, к тому же у нас с миссис Форестер сразу нашлась общая тема и даже причина для совместного времяпрепровождения: я уже сто лет не играл ни с кем в дуэте. После чая я попросил миссис Форестер что-нибудь сыграть. Она выбрала Шопена — одну из мазурок. Я сел рядом и пару раз перевернул нотный лист. Что ж, мне понравилось: прекрасное туше, отменная техника. Я обещал в следующий раз прийти не с пустыми руками, а захватить скрипку и подобрать нам обоим ноты.
Мы с Уотсоном вернулись домой довольные визитом. В кэбе мы попытались подшучивать друг над другом, обсуждая наши симпатии к дамам, но оба как-то разом перешли на серьезный тон. Уотсон был согласен со мной, что Майкрофта надо представить миссис Форестер и мисс Морстен. Да я был уверен, что он сам захочет — хотя бы ради того, чтобы самолично сделать выводы насчет нашего нового знакомства.
Но нашим планам не суждено было воплотиться в жизнь в ближайшее время — брат должен был вернуться только к выходным. Я подумал было, что есть повод написать ему письмо, рассказав о визите в Кенсингтон… но я терпеть не могу писать письма, которые нельзя отправить, а отправлять было некуда.
Когда через два дня миссис Хадсон принесла почту и я увидел на подносе голубоватый конверт, то в первый момент решил, что это письмо от брата. Он со времен Оксфорда любил такие светло-голубые конверты. Но взяв письмо в руки, я увидел незнакомый почерк и слегка заволновался. Я тут же уверил себя, что нервничать причин нет, с братом это письмо никак не связано, и зря мне взбрело такое в голову. После этого досчитал до десяти, вскрыл конверт и развернул листок.
И тут меня окатило холодом. Почерк, которым было написано само письмо, был мне слишком хорошо знаком. Все те же идеальные буквы, безупречный нажим и слегка продавленная сверху буква «r».
«Уважаемый сэр.»
Видели ли вы когда-нибудь пауков? Не тех, что спускаются в саду на одной серебристой ниточке и падают на открытую нами книгу, над которой мы дремлем. Но настоящих пауков, сидящих в центре искусно сплетенной сети, и поджидающих, когда глупая муха или назойливый комар пролетит достаточно близко. Паук не станет охотиться на пчелу, ему нет дела до пчелы… он даже готов уважать ее труд, хотя самому ему плоды этого труда кажутся совершенно бессмысленными — ведь мед не интересует паука. Если пчела благоразумно не будет задевать паутину, то паук готов даже посодействовать ей в нелегких и бессмысленных занятиях, задушив в своей сети назойливую муху, которая намерена испоганить чужой мед.
Но если пчелой завладеет желание потревожить тщательно сплетенную паутину, уничтожить это произведение искусства… поверьте, паутина может обездвижить и даже задушить не только одну-две пчелы, но даже шмель может погибнуть в этих шелковых сетях.
Начнем мы все-таки с мухи. Исключительно чтобы подтвердить серьезность наших намерений.
С уважением и наилучшими пожеланиями, Аraneae«.»
Еще на середине письма я опустился в кресло, потому что ноги стали вдруг ватными. Я перечитал послание еще раз, пытаясь успокоиться. Аллегория насчет пчел и шмеля была более чем прозрачной. Я обратил внимание, что, как в прошлый раз, незнакомец, подписавшийся «Паук», употребляет местоимение «мы», намекая, что действует от имени некоего сообщества. Хотя с его подписью это не очень вязалось: пауки одиночки. Из бумаги и конверта я не смог извлечь ничего. Письмо пришло не по почте, и вряд ли миссис Хадсон обратила внимание на посыльного. Бумага была дорогая, но многие пользовались такой. Разумеется, письмо было написано в кабинете, отличными пером, кроме того адресат пользовался потом песком вместо пресс-папье. Хотя надпись на конверте выглядела так же, как и строки письма, но почерк был другой: вполне читаемый, но не такой четкий и обладающий индивидуальностью. Я заметил также, что нажим у того человека, который надписывал конверт, очень сильный, но на самом письме не осталось никаких следов, хотя, если бы конверт надписывали уже с письмом внутри, некоторые линии обязательно отпечатались бы на нем. Значит, Паук писал письмо, будучи в кабинете не один. Это выглядело так, словно рядом с ним находился помощник или секретарь, которому поручили написать на конверте мое имя и адрес.
Я перечитал текст в третий раз и стал понимать, о ком могла идти речь, когда Паук обещал задушить муху. Но это звучало как-то невероятно. Если Мейси действовал с подачи Паука, к чему вдруг избавляться от него?
— От кого это? От Майкрофта? — голос Уотсона заставил меня очнуться. — Что случилось?
Возможно — пока ничего. Но возможно — случится, возможно скоро, возможно муху уже прихлопнули…
Страница 78 из 129
